Выдать замуж ведьму-фею - Надежда Игоревна Соколова

Я приехала на следующий день, к вечеру, когда город уже начал зажигать фонари и мокрый асфальт отражал их жёлтые огни, расплывающиеся в лужах, как акварельные пятна. Дом родителей был таким же, как я запомнила: старый, уютный, с облупившейся краской на входной двери и с занавесками в мелкий цветочек, которые мама повесила ещё в моём детстве и отказывалась менять, потому что «они хранят память». Я поднялась по лестнице, и каждая ступенька скрипела под моими ногами ровно так, как я помнила — третья, особенно громкая, всегда жаловалась на тяжесть шагов, словно старый пёс, который уже не может встать. Запах дома ударил в нос ещё до того, как я открыла дверь: суп, который мама варила весь день, и её любимые травы — чабрец, душица, мята, которые висели пучками на кухне, смешиваясь с ароматом свежеиспечённого хлеба. Я вошла, и мама уже стояла в прихожей, вытирая руки о фартук, и её глаза сразу же пробежали по мне — быстрый, опытный взгляд, который замечал всё: как похудело моё лицо, как запали скулы, как под глазами залегли глубокие, синеватые тени, которые даже тональный крем не мог скрыть, и как моя улыбка, которую я натянула при входе, не коснулась уголков глаз и повисла в воздухе фальшивой маской.

Мама не сказала ни слова. Она просто обняла меня — крепко, по-матерински, так, что я почувствовала тепло её тела и запах муки и дрожжей, который всегда исходил от её одежды, — и я на мгновение закрыла глаза, позволяя себе провалиться в это объятие, как в детство, где всё было просто и безопасно. Потом она отстранилась, взяла меня за руку и повела на кухню, где на столе уже стояли тарелки с супом, нарезанный хлеб и чайник с моим любимым чаем — с малиновыми листьями, которые она собирала прошлым летом в деревне. Отец сидел в кресле у окна и делал вид, что читает газету, но я видела, как он украдкой поглядывает на меня поверх очков, и его лицо, обычно спокойное и невозмутимое, сейчас было чуть напряжённым, с собранными у переносицы морщинами, которые появлялись, когда он волновался, но не хотел это показывать.

Мы сели за стол, и мама налила мне чай — золотистый, с янтарным отблеском, от которого поднимался пар, пахнущий мёдом и летом. Я взяла кружку в руки, чувствуя, как тепло переходит от керамики к замёрзшим пальцам, и смотрела на крошечные листочки, которые кружились на поверхности, как воспоминания, которые не хотели оседать на дно. Мама села напротив, сложила руки на коленях, и я видела, как она собирается с духом, как её взгляд становится тем особенным, материнским, который видит сквозь любые защиты.

— Васенька, — начала она, и голос её был тихим, без той бодрой ноты, с которой она говорила по телефону, — ты можешь сколько угодно делать вид, что у тебя всё хорошо. Я твоя мать. Я вижу, что ты несчастна. Рассказывай.

И я заговорила. Сначала тихо, запинаясь, чувствуя, как слова застревают в горле, комкаются, не хотят выходить, потому что я не рассказывала эту историю никому, кроме себя, и боялась, что вслух она прозвучит как бред сумасшедшей. Но мама сидела напротив с тем выражением лица, которое я знала с детства — когда она уже всё решила, но терпеливо ждала, пока я договорю, и её спокойствие передавалось мне, разжимало тиски в груди. Я рассказывала про Дартис: про туманные утра, про призраков, которые бродили по коридорам, про бал, про Ричарда — его голос, его руки, его глаза, которые смотрели на меня так, будто я была единственным человеком на свете. Я рассказывала про Адилию, про её холодную улыбку, про то, как я стояла на краю пропасти между мирами и как меня выдернуло обратно — грубо, больно, оставляя чувство, что из меня вырвали кусок души. Я рассказывала про брошь, которая лежала у меня на груди под свитером, и про сон, который приснился мне вчера — такой реальный, что я до сих пор чувствовала на лбу прикосновение его губ.

Мама слушала молча. Только иногда переводила взгляд на отца, который по-прежнему стоял у окна, глядя на серый вечерний город за стеклом. Его плечи были напряжены, и я видела, как его пальцы сжимают подоконник, но лицо оставалось серьёзным, почти каменным.

— Я хочу вернуться, — закончила я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала.

Я подняла глаза на мать, и в моём взгляде, наверное, было столько отчаяния и надежды одновременно, что она отвела глаза, посмотрела в чашку, потом на отца, и между ними пробежал тот молчаливый разговор, который понимают только люди, прожившие вместе полжизни.

— Ты носишь брошь, — сказала она наконец, и её голос был ровным, почти будничным, но я услышала в нём лёгкую дрожь. — Я заметила ещё в коридоре, когда ты снимала куртку. Это от него? От принца?

Я кивнула, чувствуя, как к горлу подступает тёплый, тягучий комок. Я провела рукой по груди, ощущая под тканью знакомый холодок металла, и сказала:

— Он приснился мне вчера. Не просто сон — я чувствовала его кожу, его дыхание. Он сказал, что ищет меня, что скучает. Мам, я не могу здесь оставаться. Я пробовала — три месяца я пыталась забыть, пыталась жить нормальной жизнью, работать, улыбаться клиентам, пить чай и делать вид, что ничего не было. Но мне нужно вернуться.

Мама поднялась из-за стола. Её стул скрипнул по полу, и этот звук показался мне оглушительным в повисшей тишине. Она подошла к окну и замерла, глядя на серое небо, которое уже начало темнеть, переливаясь в сумерки, и в нём зажглись первые редкие звёзды — бледные, неуверенные, будто они тоже боялись, что их раздавит тяжесть облаков. Я знала этот её жест — она всегда так делала, когда принимала серьёзное решение. Она складывала руки на груди, чуть наклоняла голову и смотрела вдаль, словно искала ответы за горизонтом, и тогда в комнате воцарялась та особенная тишина, в которой слышно было, как тикают старые настенные часы с кукушкой, которая уже давно не куковала.

Отец переглянулся со мной, и я увидела в его глазах усталую, но мягкую теплоту. Он молчал, но его взгляд говорил: «Я с тобой, что бы ты ни решила». На кухне стало тихо — так тихо, что я слышала, как за окном шуршат шины проезжающих машин по