Выдать замуж ведьму-фею - Надежда Игоревна Соколова

мокрому асфальту, как где-то в соседней квартире плачет ребёнок, как моё собственное сердце стучит в ушах, отбивая тот же ритм, что и его сердце в моём сне. Я сидела, сжимая в ладонях остывшую кружку, и ждала, что скажет мама. Ждала, потому что знала: если она что-то скажет — это будет то, что мне нужно услышать.

— Ты знаешь, — сказала мама, наконец оборачиваясь от окна, и в голосе её зазвучала та спокойная, глубокая решимость, которую я слышала лишь в самые важные минуты её жизни, когда она отрезала ткань невидимых сомнений и шила по живому. Свет настольной лампы падал на её лицо, высвечивая знакомые морщинки у глаз и лёгкую серебристую прядь в тёмных волосах, которая появилась в этом году и которую она упорно не закрашивала. — Твои бабушки всегда поступали по-своему. Они думают, что знают, как лучше. Они привыкли решать за всех — за меня, за тебя, за целые миры. Но я — твоя мать. И я вижу, что ты страдаешь. Я вижу это по твоим рукам, которые дрожат, когда ты держишь чашку. Я вижу это по тому, как ты смотришь в окно, будто ждёшь, что кто-то появится за стеклом. Я не могу смотреть на это и молчать.

Она шагнула ближе, и я услышала, как мягко ступают её домашние тапочки по старому паркету, как скрипнула половица под её весом — та самая, у буфета, которую я знала с детства. Она взяла мои руки в свои — тёплые, сухие, с чуть шершавой кожей от вечной работы по дому, с запахом муки и мёда, который въелся в поры. Её пальцы сжали мои, и я почувствовала, как от её ладоней исходит спокойствие, как ток, который проходил по моим венам и разгонял холод, скопившийся за три месяца.

— Я открою портал, — сказала она, и каждое слово прозвучало отчётливо, как удар колокола в ночной тишине. — В Дартис.

Я замерла, не веря своим ушам. Внутри меня всё остановилось — дыхание, сердце, даже мысли, которые до этого метались, как вспугнутые птицы. Я смотрела на маму, в её глаза, которые были такими же, как у меня — тёмно-карими, с золотистыми искорками, которые вспыхивали, когда она волновалась, — и пыталась осознать, что я только что услышала. Мои пальцы дрогнули в её руках, и я почувствовала, как по спине пробежали мурашки, как волосы зашевелились на затылке, будто в комнату ворвался сквозняк из другого мира.

— Мам, но это против воли бабушек, — сказала я, и голос мой прозвучал сипло, срываясь на шёпот, потому что горло сжалось от напряжения. — Они сказали, что практика окончена, что я должна остаться здесь. Что мой путь на Земле, что я не должна искать другие миры, что это опасно, что я ещё не готова. Они говорили это так уверенно, так жёстко, что я поверила. Я поверила, что если попытаюсь вернуться, то что-то сломаю. Что-то внутри себя или внутри мира.

— Бабушки не боги, — твёрдо сказала мама, и в её голосе зазвучала сталь — та самая сталь, которая появлялась, когда она защищала меня в детстве от школьных обид, от чужих несправедливых слов, от всего, что могло причинить боль. Она сжала мои руки чуть крепче, и я почувствовала, как её кожа касается моего запястья, где бился пульс — быстрый, неровный, как у загнанной птицы. — И даже боги иногда ошибаются. Они не имеют права решать за тебя, где тебе быть счастливой. Я не позволю тебе жить с этим чувством пустоты всю жизнь. Если ты там была счастлива, если ты там улыбалась так, как я не видела тебя улыбающейся здесь уже много лет — ты имеешь право вернуться. Ты имеешь право на свой выбор, даже если этот выбор не нравится никому на свете.

— Но как? — спросила я, и голос мой дрогнул, потому что внутри начала разгораться дрожащая, хрупкая надежда — такая тонкая, что я боялась дышать на неё, чтобы не погасить. — Ты же не фея и не ведьма в полной мере. Ты всегда говорила, что твоя магия — это только для дома, для трав, для маленьких чудес, а не для таких вещей.

— Я полубог, — сказал папа, подходя к нам от окна. Его шаги были тяжёлыми, уверенными, и я слышала, как подошвы его домашних ботинок трутся о паркет. Он встал рядом с мамой, и его высокая фигура накрыла нас тенью, падающей от лампы. Я подняла на него глаза и увидела, что его лицо, обычно спокойное и немного отстранённое, сейчас было сосредоточенным, серьёзным, с той глубиной во взгляде, которая появлялась у него только в самые редкие минуты откровенности. — И у меня есть доступ к тем силам, о которых вы даже не подозреваете. Если нужно открыть портал — мы его откроем. У меня есть знания, есть кровь, есть связь с теми уровнями реальности, о которых бабушки предпочитают молчать. Не потому, что они запретны, а потому что они тяжелы. Но для тебя — я готов.

Мама кивнула и посмотрела на меня с лёгкой, чуть печальной улыбкой, которая тронула уголки её губ и сделала её лицо моложе, словно с него слетели все годы забот и тревог. Она протянула руку и коснулась моей щеки, убирая прядь волос, которая упала на глаза, и я почувствовала её ладонь — тёплую, чуть шершавую, с запахом хлеба.

— И я хочу с тобой, — добавила она, и в её голосе послышались лёгкие, почти озорные нотки, которые я так любила в детстве. — Хочу увидеть этот мир. Хочу почувствовать, как пахнет магия, которую ты так любишь. И, может быть, увидеть того дракона, который заставляет мою дочь плакать по ночам. Я хочу посмотреть ему в глаза и понять, достоин ли он тебя. Потому что если он заслуживает твоих слёз, то он должен увидеть, какая у тебя мать. — Она усмехнулась, и в этой усмешке я услышала ту самую её смелость, которая всегда восхищала меня.

Я охнула, чувствуя, как слёзы подступают к глазам — теперь уже не горькие, не от отчаяния, а от почти забытой, огромной, переполняющей радости, которая разливалась в груди горячим, жидким светом. Я заплакала, но эти слёзы были тёплыми, как чай с мёдом, и они текли по моим щекам, смешиваясь с улыбкой, которая расплывалась по лицу, делая его мокрым и