Делагарди - Элизабет Кензи

Я вернулась в прихожую и поднялась по лестнице, держась за отполированные перила. Наверху было светло: солнце из больших окон заливало пол золотистыми пятнами.

Слева тянулись полки с выцветшими переплетами, между ними — фотографии. Я пригляделась: знакомой была только мама. Совсем молодая, с небрежным пучком темных волос. На ней было легкое светлое платье. Она стояла на фоне кухни какого-то богатого поместья: резные шкафы, медная посуда. В правой руке сжимала медальон на тонкой цепочке. Она открыто улыбалась.

— Вы очень похожи, — подкрался сзади Стивен.

— Улыбкой? — спросила я.

Стивен внимательно осмотрел мое лицо, приложил пальцы к щетинистому подбородку и, сузив глаза, ответил:

— Глаза, скулы, цвет волос.

Я взглянула на фото еще раз, достала из рамки, сложила и сунула в карман.

— А кто на тех фотографиях? — разглядывая, спросил Стивен.

Я протерла пыль с двух других фото. На них был немолодой мужчина с густыми бровями и усталым взглядом. Снимки казались случайными: на одном он застигнут врасплох, с полуулыбкой, на другом — задумчиво стоит у окна. Свет подчеркивал резкие скулы и морщины у глаз.

— Не знаю, — пожала я плечами.

В углу под окнами был уютный диванчик с цветастыми подушками. Рядом — столик с раскрытыми книгами и футляром для очков. Под сиденьем виднелись коричневые потертые шкафчики.

Я вошла в спальню. Здесь было прохладно, сквозь голубые шторы лился мягкий свет. У стены стояла резная кровать, заправленная светлым покрывалом. На комоде теснились книги, ваза с сухой лавандой и фарфоровая шкатулка. Я открыла крышку — внутри было пусто.

Тишину нарушили быстрые шаги и скрип лестницы.

— Мирна! Ты где? — позвала Дакота и распахнула дверь спальни.

— Слушай, ты видела, что под этим диванчиком с подушками? Там целый клад — письма, фотографии, какие-то документы даже.

Я обернулась, в её голосе прозвучал азарт чужих тайн. Я последовала за ней.

Она подошла к диванчику у окна. Я бы предпочла там не тайны искать, а сидеть, читать роман и попивать горячий облепиховый чай.

Дакота ловко опустилась на колени у диванчика, приподняла с усилием мягкое сиденье, и оно нехотя поддалось, открывая спрятанное внутри пространство. Она бережно стала вытаскивать из тайника перевязанные лентой пачки писем, пожелтевшие от времени открытки, несколько старых, выцветших фотографий с неровными краями и папки с бумагами, на которых проступали бледные чернила и чужие подписи. Всё это она выкладывала рядом на ковёр, и вещи, долго скрытые от глаз, теперь лежали на свету, открывшись нам, чтобы их наконец прочли и вспомнили.

Лой стоял на последних ступеньках, напряжённо сжав плечи, и покачивал головой:

— Не надо, Мирна. Серьёзно, это не наше. Вдруг там что-то личное? Или вообще важное, а мы сейчас всё раскидаем…

— Господи, это же я… — вырвалось у меня, когда среди груды потемневших снимков я узнала собственное лицо. На фотографии — я, с растрёпанными волосами и наивной улыбкой, в старом свитере с эмблемой колледжа. Снимок был выцветшим, края его потемнели.

— Да, охренеть… — выдохнула Дакота, прикрыв рот ладонью. Она медленно опустилась рядом, не сводя взгляда с моего лица на снимке.

Я уставилась на фотографию. Сердце дернулось — это была точно я. Я не могла понять, как она оказалась здесь, в этом доме, где меня быть не должно. Пальцы дрожали, когда я перевернула фотографию — оборот был чистым. Откуда? Зачем? Почему не позвонила, если смотрела на меня вот так скрыто?

Пальцы сами потянулись к стопке других фотографий.

— Это все я, — прошептала я, перелистывая одну фотографию за другой.

Она все время была рядом, она знала где я, но ни разу не пришла.

— Боже, везде я, — выдохнула я. — Всё казалось каким-то нереальным, будто я смотрю на чужую жизнь, в которой почему-то много меня.

— Может, не стоит это трогать? — настойчиво сказал Лой. — Всё равно ведь ничего не изменишь.

— Лой, тише, — прошипела Дакота.

В комнате снова воцарилась тишина.

— «Моей девочке десять», — прочла я на обороте одной из фотографий.

Глаза резало так, что невозможно было моргнуть. Я ждала, что сейчас разрыдаюсь, но я лишь всхлипнула — что-то солёное, стыдное, неуместное. Последняя фотография была два года назад, я была в форме на работе.

Я отложила фотографии и взяла стопку писем.

Стивен вдруг спросил:

— А кому вообще достанется этот дом? Ты знаешь?

— Какому-то мужчине. Это арендованный дом.

Я осторожно раскрыла один из конвертов. Почерк был размашистый, небрежный — строки о каких-то поездках, о погоде. Дакота уже рылась в следующем отсеке, вытаскивая пачки старых фотографий.

— А если этот мужчина приедет?

— Нет, — отрезала я. — По договору из ее вещей она оплатила аренду на два года вперед.

— Смотри, тут документы, — прошептала Дакота. — Счета?

Я покачала головой, не отрываясь от письма. Дальше развернула еще один конверт, и первое, что бросилось в глаза — неровные, дрожащие буквы: «Прости меня, моя доченька…».

Мое сердце провалилось куда-то глубоко в желудок. Пальцы задрожали, бумага затрещала в руках, и я не могла заставить себя дочитать дальше. Каждое слово резало по-живому, вынимало наружу всё то, что я столько лет пыталась не чувствовать. Дышать стало трудно, а в голове — только этот голос, обращённый ко мне через годы. Через молчание, через всё то, что уже невозможно исправить. Я даже не знала ее голоса, с какой интонацией она это писала.

— Что там? — шепотом спросила Дакота, придвинулась ближе.

— Письмо для меня.

Глава 4

Я боялась, что прочту там глубокие сожаления о моем появлении и только это останавливало меня от прочтения вслух. Дакота приобняла меня за плечи, и я начала:

— Прости меня, моя доченька. В этой вселенной нам не суждено знать друг друга, и эта глубокая боль разорвала во мне последние человеческие качества. Я молюсь Господу каждый вечер в надежде, что он даст мне силы отправить тебе это письмо и оно не уйдет в ящик неотправленных писем. Я мертва для тебя и себя, ничто не может меня наказать сильнее, чем слабость, прикрытая защитой тебя. Я всегда буду защищать тебя, и не только я. Доверяй себе, родная. Верь интуиции, что ведет тебя к свету. И когда станет темно,