Канцлер-дракон. Её тёмный защитник - Рина Мадьяр

Угли в очаге уже тлеют. Я гашу огонь, убираю последнюю посуду. Кухня погружается в темноту, освещённую только небольшой лампой с каким то светящимся камушком в моей руке.

По дороге в каморку я прохожу мимо приоткрытой двери в кабинет. Оттуда доносится приглушённый голос Дэйнара. Он говорит с каким-то мужчиной.

— …отчитайтесь, что обыск ничего не дал. Упор сделайте на беспорядки в южных провинциях. Пусть думает, что принцессу могли вывезти туда…

Глава 9

Я не замедляю шаг. Тенью скольжу мимо и поднимаюсь по лестнице наверх.

В каморке темно и холодно. Снимаю платок и тёмные волосы, пахнущие дымом и щёлоком рассыпаются водопадом по моим плечам. А ведь этот цвет гораздо больше похож на тот, какой был у меня в прежнем мире. Был у Марины, а не Мистреи. Я падаю на койку, не раздеваясь. Всё тело кричит от усталости. Руки, ноги, спина словно одно сплошное больное место.

Закрываю глаза. Сегодня я перемыла кучу тарелок, выстирала три корзины белья и вытащила около двадцати вёдер воды. И меня не узнали.

Это была хорошая работа.

Засыпая, я думаю не о боли. Я думаю о том, что слышала. «Южные провинции».

Но боль живая, пульсирующая в мышцах рук, в растянутых связках спины, в подушечках пальцев, обожженных кипятком. Но хуже всего кажется мне глухое, знакомое жжение в груди. Оно возвращается, подкрадывается с каждым глубоким вдохом, напоминает о легких, которые только начали заживать и теперь снова рвутся от натуги.

Я ворочаюсь, пытаясь найти положение, в котором не больно. Его нет. Вспоминаю прачечную, пар, сдавливающий горло. Вспоминаю насмешки девушек, тяжесть корзин, ледяную воду. Лин терпит. Лин молчит. Но где-то глубоко внутри, под слоями усталости и коричневой краски, Марина хочет закричать.

Дверь открывается бесшумно.

Я не слышу шагов, только чувствую, как воздух в крошечной комнате сдвигается, становится плотнее, наполняется знакомым холодом и едва уловимым запахом снега на шерсти. Я не открываю глаза. Притворяюсь спящей. Дышу ровно, сквозь спазм в груди.

Он стоит рядом и даже не глядя, я знаю, что это Канцлер.

Потом его пальцы осторожно касаются моего запястья. Я вздрагиваю, не в силах больше притворяться. Открываю глаза. В темноте я различаю лишь его очертания, высокую тень, склонившуюся над моей койкой. Его лицо в полумраке просто бледное пятно, но я чувствую на себе тяжесть взгляда.

— Дышишь с трудом, — говорит он тихо. — Глупо надрываться в первый же день.

Я хочу ответить, что выбора у меня не было, но из горла вырывается лишь хрип. Я снова начинаю кашлять, судорожно, тело сжимается от боли, кашель рвет грудь изнутри.

Канцлер не убирает руку, всё также держит мое запястье, его большой палец лежит на пульсе. Другой рукой что-то ищет и потом я слышу легкий стук глины о дерево.

— Сядь, — приказывает мужчина строго.

С трудом отталкиваюсь от матраса. Он помогает, подкладывает руку под спину. Его прикосновение обжигает даже через ткань рубахи. В темноте он протягивает мне маленький глиняный бутылек, круглый, шершавый на ощупь.

— Пей. По одному маленькому глотку утром и вечером. Не пропускай. Она безопасны, на травах. Поможет от кашля и боли в груди.

Небольшая бутылочка теплая, будто только что из печи. Откупориваю восковую пробку. Запах бьет в нос и я различаю что-то мятное, что-то древесное и сладковатое.

Делаю маленький глоток. Настойка обжигает язык, затем разливается теплой волной по горлу, спускается в грудь. Отдалённо напоминает сироп из солодки от кашля, но это другое, слишком стремительно. Почти сразу жгучая боль там притупляется, превращается в глухое, терпимое нытье. Дышать становится легче. Я делаю глубокий, пробный вдох. Воздух идет глубже, не упираясь в тот самый привычный затор под ребрами.

Я смотрю на него в темноте. Хочу спросить зачем. Зачем все это. Прятать, лечить, рисковать. Но слова застревают где-то между мыслью и горлом. Может, потому что я Лин. А Лин немая.

Он смотрит на мои руки, лежащие на одеяле.

— Завтра будет легче, — говорит он, отступая на шаг и его фигура растворяется в темноте у двери.

— Спи, Лин.

Дверь закрывается так же бесшумно, как и открылась. Я сижу, сжимая в ладонях маленький глиняный бутылек. Тепло от него проникает в кожу, смешивается с остаточным теплом настойки внутри. Боль отступает, уступая место тяжелой, почти одурманивающей усталости. Я прячу лекарство под тонкий матрас, ложусь. Запах полыни и его присутствия еще висит в воздухе.

Засыпаю, так и не поняв, было ли это наяву.

Утро начинается со странной тишины. Я открываю глаза, ожидая увидеть над собой хмурое лицо Аграньи. Но в дверном проеме стоит Кия. Та самая, что вчера сунула мне самую тяжелую корзину. В ее руках — деревянная миска с парой вареных яиц, ломтем свежего хлеба с маслом и кружка парного молока и вижу странный осторожный взгляд девушки, словно она ждала, пока я проснусь сама.

— Доброе утро, — тихо говорит она и ставит миску на табурет. — Агранья говорит, сегодня ты помогаешь на кухне. С овощами. Белье сегодня сменные девочки постирают.

Я молча киваю, не веря своим ушам. Кия задерживается на секунду, ее взгляд скользит по моим спрятанным под платком волосам, по лицу.

— Если… если что-то заболит, скажи, — бормочет она и быстро уходит, словно боится, что ее укорят за эти слова.

Поднимаюсь. Тело ноет, но уже не так, как вчера, дышится мягко и ровно. Осторожно делаю глоток из глиняного бутылька. Горькая волна смывает остатки сна. Завтракаю и отправляюсь на кухню.

Агранья, хмурая, как всегда, тычет в сторону угла, где на столе лежит мешок с картофелем и луком.

— Чисти. Аккуратно. Чтобы отходов меньше.

Это все. Ни окрика, ни язвительного замечания. Она разворачивается и уходит, что-то бурча себе под нос, а я сажусь на низкую скамью, беру в руки нож. Он острый, хорошо отточенный. Работа монотонная, медитативная. Я чищу картофель, срезая тонкую кожуру. Никто не подходит, не толкает, не бросает мне под ноги дополнительную работу. Девушки, моющие пол в другом конце кухни, перешептываются, поглядывая в мою сторону, но ничего не предпринимают.

В обед мне вместе со всеми дают большую порцию тушеной баранины с ячменной кашей. И даже место за столом — не в углу, а рядом с другими кухонными девушками. Они едят, не глядя на меня, но и не отодвигаются.

И тогда я вспоминаю его слова в темноте. «Завтра будет легче». Выходит, он не имел в виду только боль в груди?

Глава