Конгруэнт - Вероника Десмонд

Феникс

Этого не может быть.

Я пячусь, борясь с дрожью, которая охватывает всю мою сущность. Чужое интенсивное внимание вспыхивает на коже и оседает внизу живота.

Все в нем выбивает из колеи.

Это идеальное, будто высеченное из камня лицо, острые скулы, атлетическое тело, сшитые на заказ брюки и холодная усмешка, которая кривит его губы, когда он видит мою реакцию.

Он чуть не убил меня.

Мать твою, он чуть не убил меня!

В понедельник, когда меня выписали, все мое тело было покрыто синяками, багровыми гематомами и бесконечными следами от уколов. Медсестра сказала, что я чудом не схватила пневмонию. Мой рацион состоял из одного чертова ибупрофена, и мне хотелось кричать от боли, потому что кашель не прекращался.

Однажды мне приснился кошмар, и я до сих пор не уверена, то ли это было реальностью, то ли галлюцинацией, вызванной на фоне стресса и моего небольшого безумия.

Я проснулась от странного звука, словно кто-то поворачивал дверную ручку. Я закричала и выбежала в коридор, но там никого не было. Из-за моих угроз коменданту общежития пришлось сменить замки, потому что я не хотела, чтобы меня зарезали в моей постели.

И вот он здесь.

Мой личный кошмар обрел плоть и теперь изучает меня, как коллекционер, любующийся новой жертвой перед созданием очередного творения.

Трансформация тела – это часть изощренной фантазии, в которой убийцы играют роль режиссера, Творца или даже Бога, контролируя смерть и судьбу другого.

Но в увиденном на кладбище не было смысла.

Не было ни красоты, ни его восхищения.

Он не оставил убийство на показ. Он хотел похоронить кого-то униженным, забрав его душу и облик.

Каково это – быть жестоко убитым и превратиться в монстра? Когда твою плоть оскверняют до чего-то настолько отвратительного?

Кровь приливает к щекам из-за едва сдерживаемого гнева. Я душу в себе крик.

– Не трогай… меня.

Он поднимает бровь, а затем берет меня за локоть и ведет к выходу. Прикосновение мягкое, но когда я пытаюсь вырваться, его пальцы сжимаются сильнее и он останавливается, чтобы сказать всего одно слово, от которого мое сердце падает к ногам:

– Нет.

– Что нет?

– Здесь нет твоего брата.

Подавляя панику, я еще раз осматриваю бар.

– Что ты с ним сделал, ублюдок?

– Разве я сказал, что что-то с ним сделал?

– Что тебе, мать твою, надо?

– Следи за языком. – Его голос спокоен.

– Я закричу.

Садистская полуулыбка приподнимает уголки его губ.

– Тем интереснее. Кричи. Зови на помощь. Можешь даже вызвать полицию. И тогда я расскажу им о вещах в твоей сумке. Это мой бар. – Он кивает в сторону, указывая мне на дополнительную камеру, висящую там, где я не заметила. Блядь. – Но сперва извинись передо мной как следует.

Мы выходим за порог. На улице падает мокрый снег, хаос музыки и громких разговоров уходит на второй план, и остаются лишь мои шумные вдохи и звуки редко проезжающих машин.

Холод проникает до самых костей, а может, дело вовсе не в погоде. Я ненавижу нашу разницу в росте, тон его красивого голоса и приятный мужской запах, оседающий на легких удушливой волной.

Извинись как следует.

Я повторяю эти слова снова и снова, убеждая себя, что мне не послышалось.

Не говори с ним, Ашборн. Уйди и позвони копам. Сейчас же.

– Что, прости?.. – Иисус, я когда-нибудь была благоразумной? – Ты убил другого человека. Ты чуть не убил меня. Ты хочешь, чтобы я поблагодарила тебя за это, гребаный психопат?

Его ледяные глаза темнеют, и противная дрожь пробегает по моему позвоночнику.

– Ложь – это грех, Изабелла.

– Да пошел ты. Тогда откуда ты знаешь мое имя? – Я делаю шаг назад, высвобождая свой локоть.

Он убирает руки в карманы черных брюк. Разница между нами просто поразительна.

Вот что пугает в нем больше всего.

Этот человек воплощает абсолютное убийственное спокойствие, в то время как я дрожу перед ним, охваченная эмоциями.

– Откуда я знаю твое имя? – Он спрашивает медленно, немного задумчиво. – Твои друзья произнесли его в баре. Изабелла Ашборн. Я прав?

Больше не в силах терпеть это дерьмо, я разворачиваюсь, чтобы уйти. А затем он произносит снова:

– Нет.

Снова всего одно тихое, сдержанное слово – даже не приказ, но каждый дюйм меня застывает, будто заколдованный. Словно я собака Павлова, у которой сработал условный рефлекс.

Я поворачиваю голову, ощущая, как страх тянется ко мне липкими щупальцами.

Кто этот человек? У него, кажется, есть японские корни – акцент отчетливо британский, но взгляд цепляет: глаза чуть прищурены, с формой как у лисы. Вероятно, ему нет тридцати. Он моложе, чем я думала вначале, но это не значит, что он невинен.

– Я не собираюсь играть в твои тупые игры. Я заявлю на тебя – и ты сядешь в тюрьму.

Его внимание перетекает на мои губы. Я с шумом выдыхаю, понимая, что из-за снега у меня потекла помада.

– Почему же ты не обратилась в полицию раньше?

– Тебя это не касается.

– Верно… – Он открывает пачку сигарет, вставляет одну в рот и, щелкнув серебряной зажигалкой, медленно закуривает. Его карие глаза сталкиваются с моими. – Если бы меня это касалось, ты бы не стояла здесь, милая. И в чем конкретно я виновен?

Я хочу уйти отсюда.

Мне нужно убежать от него. Но что-то не дает мне покоя – то, о чем, я уверена, когда-то пожалею. Страх? Интерес? Любопытство?..

– Хватит. Ты знаешь.

– Нет, я не знаю. Кого же я убил?

Сжав зубы, я подхожу ближе, позволяя сигаретному дыму окружить меня как второй коже. Я должна спросить.

Это не дает мне покоя.

– Я задаю себе этот вопрос каждую чертову минуту в течение последних недель. Ранним утром одиннадцатого января я видела тебя возле кладбища недалеко от Джон-о, Гротс[10]. Твои бешеные псы чуть не убили меня, но была еще одна жертва. Кто ты? И что ты сделал?

Он молчит, стоит предельно близко, и это убивает меня. Его длинные пальцы вдруг дотрагиваются до моих волос, я дергаюсь.

– Ш-ш-ш. – Он откидывает мои волосы за спину, затем мимолетно проводит по шее, растирая следы тональника и пудры. – Это последствия?

– Да. Я ответила на твои вопросы, теперь ты должен ответить на мои.

Мой пульс быстро стучит в горле, и я перевожу взгляд на проходящих мимо людей: впервые все смотрят не на меня, а на него – слишком долго, слишком громко, особенно женщины.

Не буду отрицать: он красив настолько, что больно смотреть.

Дело даже не в