Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

— Сидеть! — пробую я другую заведомо известную команду.

Он… вздыхает. Глубоко, так, что приподнимаются его бока. И медленно ложится, положив голову на лапы. Но делает он это не по команде. Он делает это потому что устал от моей дурацкой суеты. Это не послушание. Это игнор высшей лиги.

— Хорошо, тогда партнерство, — объявляю я, пристегивая карабин трясущимися руками и продеваю кисть руки петлю поводка, затягивая ее плотно на запястье. На всякий случай, чтобы не убежал. — Ты отвечаешь за безопасность периметра, а я за логистику. Взаимовыгодно, я считаю.

Байкал медленно поднимается, потягивается. Кажется, он согласен. Или просто пошел за мной, чтобы посмотреть, на каком еще дурацком поступке я погорю в этот раз.

Глава 6. Наталья

Мотор УАЗа урчит низко и ровно, отбивая ритм моему раздражению. За стеклом сплошная белая стена мира, стянутого морозом. Он рисует на ветровом стекле ледяные папоротники; я счищаю их, но они вырастают снова — настырные, как мысль о наглом москвиче.

Он всплывает перед глазами четко, как фотография. Покрасневшие от дыма глаза, но не от страха, а от упрямой злости. А тот взгляд, когда я к печи подошла. Ни капли растерянности, ноль благодарности. Чистое, концентрированное презрение. «Я сам разберусь». Всем своим видом кричал.

«Я сам разберусь», — передразниваю его мысленно и с силой сжимаю руль. Кожа перчаток яростно поскрипывает. Разберется. Конечно. Такие всегда уверены, что умнее всех на свете — умнее печки, умнее мороза, умнее здравого смысла. Пока не окажутся в ситуации, где их гениальность не греет и на полшага.

— Самоуверенный идиот, — думаю я с усталой, почти профессиональной констатацией. — Такие разбиваются с особым треском. Потому что падает не человек, а тщательно выстроенный им самим образ.

Самоуверенность — самый дорогой вид глупости. Особенно здесь, на Севере, за нее платят очень большую цену, а иногда расплачиваются жизнью.

Я уже видела этих «разберусь». Приезжали «специалисты», «вахтовики», «городские гении» с дипломами и планами на столичных листах. Нам, местным, с ходу лекции читали, как жить надо. А потом наступал первый настоящий мороз, отказывала первая техника, и в их умных глазах появлялась беспомощная пустота. Незнание — не грех. Нежелание признать, что ты ничего не знаешь, вот что убивает.

Я поворачиваю, впереди из белой мглы проступают четкие, незыблемые силуэты «АрктикАгро». Мой мир. Здесь все просто и жестоко в своей простоте: или делаешь — или замерзнешь. Или накормишь — или потеряешь. Никаких полутонов, никаких «я подумаю», «я разберусь». Здесь нужно знать и делать. А он… он даже печную заслонку открыть не догадался. Взрослый мужик. Одно слово — москвич.

Зачем я вообще трачу на него мысленное тепло, которого и без того в обрез? Нормальный мужик? Какое там. Московская неженка, который жизнь по глянцевым журналам изучал. Нахрен вы, такие, сюда претесь? В места, где вы, как лодка посреди океана? Чтобы нам потом разгребать последствия вашей гениальности?

Я выдыхаю длинной, белой струей пара.

Но работа не ждет. Я прибавляю газ. УАЗ с рычанием продирается вперед, к твердой земле, к реальным делам. А этот призрак в дыму пусть остается в моей голове, как досадная, но временная помеха. Пока не разобьется о реальность.

В моем кабинете пахнет лекарствами, шерстью и снегом, принесенным на сапогах. Работа кипит планово, без суеты. Сегодня подготовка к весенним прививкам. Я проверяю списки, сверяю с холодильником вакцин. Движения автоматические, точные. Это правильный мир. Здесь все по инструкции и здравому смыслу.

— Семен, как там номер 43? Новорожденный? — спрашиваю, не отрываясь от журнала.

— Крепчает, Наталья Петровна. Мать не отходит. Все в порядке.

Кивок. Хорошо. Одна жизнь спасена, работаем дальше.

Достаю телефон, набираю Романа. Странно… трубку берет только со второй попытки. Не похоже на него.

— Ром, я по препаратам для северного стада. Счет пришел, поводу оплаты за сыворотку, а у нас по договору совсем другие цифры…

Он слушает, но фоном у него какая-то возня, будто он на ходу, в толпе.

— Скинь мне всю информацию, я разберусь. Сейчас не очень удобно разговаривать.

— Хорошо. Не отвлекаю тогда. Но это нужно срочно решить.

Я уже собираюсь положить трубку, как слышу его голос:

— Погоди-погоди! С Марком познакомились? Рассказала ему все тонкости северной жизни?

Меня будто слегка током бьет. Эта тема сейчас, как нажать на больной зуб. Само собой вырывается:

— Твой Марк… Он...вообще нормальный? Он чуть не угорел. Сидел в дыму, читал какие-то инструкции. Печную заслонку открыть не догадался. Детский сад.

Роман заливается своим грудным, добрым смехом, будто я рассказала анекдот.

— Ну не будь так строга. Он хороший парень, надежный. Дай ему время адаптироваться.

Я молчу, представляя себе этого «надежного» парня, упрямо изучающего угарный газ на личном опыте.

— Я планировал, — продолжает Роман, — что ты его на производство привезешь, кабинет выделишь свободный. А то он без связи и интернета сыпью покроется. Тут и столовая, и все блага цивилизации. Пусть посмотрит, чем я занимаюсь, может посоветует чего. Он же у нас гений-программист.

«Гений». Слово режет слух. Здесь гении те, кто доит корову в сорокаградусный мороз или принимает трудного олененка в полевых условиях.

— Как-нибудь без его советов обойдемся, — сухо отвечаю.

Роман смеется еще громче, весело, беззлобно.

— Наташ, прояви гостеприимство. И да, дай ему ключи от моей машины, и пусть мне позвонит обязательно.

Я молчу секунду. Пальцы непроизвольно сжимают край стола.

— Хорошо, — говорю ровно, выжимая из себя это слово. — Передам.

Вешаю трубку. Стою, глядя на беспорядочные цифры в журнале прививок.

А внутри, яснее ясного, проносится мысль, твердая и непреклонная: «Но не сегодня. Пусть еще денек побудет наедине со своей гениальностью. Своей печкой. Полезно».

Это не жестокость и не месть. Здесь просто не читают нотаций, здесь учит сама жизнь. Мороз, тишина и печь, которую нужно уметь топить, если не хочешь замерзнуть. Пусть поймет: он здесь не центр вселенной. И его столичные законы на этом