Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

— Это новый московский метод дрессировки? — спрашивает она. В голосе — та самая ядовитая, невыносимая легкость. — Метод активного погружения в среду? Или так выясняете предел прочности позвоночника?

Я открываю рот, чтобы парировать, найти какое-нибудь убийственное, остроумное слово, но в голове пустота, залитая адреналином и жгучим стыдом. Я просто стою, весь в снегу, с пристегнутой ко мне собакой, и чувствую себя последним идиотом на краю земли.

Она, наконец, отводит взгляд. Берет мальчишку за руку.

— Завтра заеду за вами в восемь утра, — бросает она через плечо, уже отворачиваясь, как будто на разглядывание этого зрелища больше не стоит тратить времени. — Поедем в «АрктикАгро». Там есть связь, интернет и прочие атрибуты цивилизации, без которых вы, судя по всему, и суток не протянете.

Она уводит ребенка. Я смотрю им вслед, комок ярости и бессилия стоит в горле. Я хочу крикнуть. Хочу спросить, где, черт возьми, тут магазин! Хлеба купить! Нормальной еды! Но слова застревают где-то в пищеводе, задавленные тем самым комом гордости, который она только что так мастерски разбередила. Но спросить у нее сейчас — это признать, что я не только не могу выгулять собаку, но и не в состоянии себя накормить.

Байкал тихо вздыхает, как бы говоря: «Ну вот, опять вляпались». Я с силой дергаю поводок.

— Да пошел ты, — сипло говорю я ему, наконец разжимая петлю и чувствуя, как в освобожденную руку вливается жгучая боль.

И мы бредем обратно к дому. Победа, которая еще минуту назад казалась таким достижением, теперь горчит во рту, как пепел. А на ужин, я знаю, снова будет эта проклятая картошка, зажаренная на сале, от одного вида которого у меня уже сводит желудок. Но лучше я буду есть это сало ложками, чем спрошу у нее хоть что-нибудь.

Глава 8. Наталья

Мотор УАЗа недовольно урчит, на улице минус тридцать восемь. Минус тридцать восемь. Туман морозный, густой, как кисель. Я еду за головной болью, которую сама же и согласилась взять на себя. Пальцы в перчатках сжимают руль чуть сильнее, чем нужно.

«Опять лишняя головная боль. Опять чужой человек на моей шее. Ром, за что?»

Сворачиваю к дому Якута и сразу вижу его. Стоит у калитки, отбивая ногой об лед. В своем игрушечном пуховике и в шапке. Сумка для ноутбука через плечо. Выглядит… как манекен, которого выставили на фоне сугробов для контраста.

Марк, заметив машину, делает вид, что только что задумчиво рассматривал облако. Распахивает дверь. Мороз вваливается в кабину едким белым клубом.

— Не хотите нормально объяснить, куда и зачем мы едем? — спрашивает он, усаживаясь. Голос пытается быть легким, но слышно, как сжаты зубы.

— Выполняю распоряжение Романа, — бросаю я, сдавая назад. В зеркале вижу, как он от неожиданности откидывается на сиденье. — Без особого удовольствия, чтобы вы понимали.

Краем глаза ловлю его реакцию: брови чуть взлетают, губы плотно смыкаются. Ждал, видимо, вежливого вступления. Не дождется.

— Ну уж извините, — выдавливает он уже без всякой легкости. — Не хотел создавать неудобств.

— Создали, — констатирую я, выезжая на дорогу. — Но раз Роман просил, значит, так надо.

В салоне воцаряется та густая, морозная тишина, которую я ценю. Он ее выдержал минуты три. Рекорд.

— Далеко ехать? — звучит его голос, режущий тишину, как стекло.

— Достаточно, чтобы успеть замерзнуть в этой одежде. Дня три на оленях, если что.

Он поворачивает голову. Я чувствую его колкий взгляд на щеке.

— Спасибо за заботу о моем гардеробе. Но, насколько я понял, мы едем в теплое помещение. И почему вы не выполнили распоряжение Романа вчера?

Я слегка поворачиваю к нему голову, на секунду встречаю его взгляд.

— Вчера вы угорали в собственном доме. И вас выгуливали на поводке, — напоминаю я ровно. — Не хотела отвлекать от… важных процессов.

Он резко отворачивается к окну. Я вижу, как у него дрогнула челюсть. Отлично. Пусть помолчит. Я включаю дальний, продираюсь сквозь белую муть.

Молчание тянется километр, другой. Он не выдерживает, начинает ерзать. Поправляет шарф, который ему явно давит, стучит пальцами по колену. Звук раздражает.

— Живописно, конечно, — прорывается наконец. — Бескрайние просторы. Дыхание свободы.

— Дыхание — да, — соглашаюсь я, обходя колдобину так, что его подбрасывает на сиденье.

— Особенно когда в минус сорок ветер с севера. Тогда прямо полной грудью дышится. Пока легкие не начнут слипаться, как мокрый пергамент.

Он замирает. В салоне снова тишина, но теперь она электрическая, наэлектризованная его подавленной яростью. Сразу видно, он не привык, что его слова отскакивают, как горох от бетонной стены. Ему нужно эхо, восхищение, спор. А тут — равнодушие, которое бьет больнее любой грубости.

«АрктикАгро» вырастает из тумана: сначала огни, потом силуэты, пар от дыхания сотен животных, металлический лязг и бас генераторов. Моя стихия.

Едва колеса перестают крутиться, моя дверь уже открыта. Игорь с папкой, Семен с озабоченным лицом.

— Наталья Петровна, по накладной с комбикормом чет не сходится…

— А у нас та важенка опять загрустила, не пойму…

Я вылезаю, стягиваю перчатки. Марк вываливается следом, неуклюже, будто его одежда ему мешает.

— Игорь, показывай. Семен, какая конкретно важенка?

Работа, как вдох. Знакомый, четкий ритм. Я чувствую, как с плеч спадает дорожное напряжение. И чувствую на спине изучающий, как сканер, взгляд Марка. Он стоит в двух метрах, будто экспонат «городской житель в естественной среде обитания».

Решаю вопрос с накладной, разворачиваюсь к Семену, и тут Марк делает резкий шаг вперед, будто прорывая невидимый кордон.

— Скажите, а система ветеринарного учета у вас оцифрована? — обращается он к Игорю. Голос громкий, четкий, «презентационный». — Вижу, много бумажной работы. Есть простые решения, которые могут…

Игорь медленно, как бульдозер, поворачивает к нему голову. Жует щеку. Смотрит так, будто видит говорящую статуэтку.

— Это кто? — коротко бросает он мне, глядя поверх головы Марка.

— Гость Романа. Из Москвы, — отвечаю, не отрываясь от цифр в накладной.

— А, — понимающе