Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

Я не могу сдержаться. Короткий, хриплый смешок вырывается у меня. Я представляю эту картину: двухметровый Якут, который одним взглядом заставляет замирать цех, стоит посреди моей гостиной и ведет переговоры с кондиционером.

— Это фича, — объясняю я, вытирая ладонью внезапно навернувшиеся слезы от смеха. — Он учится. Дай ему неделю, он поймет, что ты не нуждаешься в светских беседах.

— Неделю?! — почти кричит он, и на экране видно, как он зажмуривается. — Марк, я тут вторые сутки! Мозг уже плавится! А этот… это кожаное чудовище!

— Кот? Цербер?

— ЛЫСЫЙ КОТ, Марк! Лысый и злой. Он ходит за мной по пятам и смотрит, не моргая. Как будто оценивает, насколько я годен в пищу. Я утром проснулся, а он сидит на тумбочке и смотрит. Я чувствую себя на обеденном столе.

Мое раздражение по поводу сала, собаки и Натальи тает, как снег на печке.

— Но с котом-то я справлюсь… надеюсь, — говорит Якут, и в его голосе звучит настоящее страдание. — А что мне делать с соседкой твоей? Она… ей лет восемнадцать, Марк!

— Не надо с ней ничего делать, — отвечаю я, снова едва сдерживая смех. — Хорошая девчонка, светлая. Кота кормит, когда я в отъезде. А что с выставкой? Удачно все складывается?

— Да я пока сосредоточиться не могу. — рычит он. — Я не могу тут находиться. Тут все пищит, мигает, разговаривает. Холодильник предлагает рецепты. Кофеварка спрашивает про мое настроение. Туалет… Марк, я вообще молчу про туалет с подогревом и музыкой! Это вообще, что такое?! Я приехал на выставку, а попал в психоделический кошмар!

И мне внезапно становится дико весело.

— Значит, мы официально обменялись адом, — говорю я, чувствуя, как последняя капля злости испаряется.

— Временно, к счастью, — поправляет он. — Главное, с ума не сойти.

Я выдыхаю, и выдох получается легким, почти свободным.

— Ладно, давай. Но если твоя Наталья еще раз посмотрит на меня, как на идиота…

— Значит, есть за что, — пожимает он плечами, и на его лице появляется знакомая, спокойная усмешка. — Давай, Марк. Я побежал. Если что, ты знаешь, где сало.

Экран гаснет. Я смотрю на свое отражение в темном стекле кабинета и впервые за день чувствую, как губы сами растягиваются в усмешку.

— Отлично, — говорю я сам себе. — Просто отлично.

У меня — мороз, собака, сало и женщина-робот. А у него — умный дом, лысый кот и сумасшедшая соседка. Мы квиты. И, черт возьми, это справедливо.

Один-один, Якут.

Настроение поднялось, а значит, пора пообедать. Я выхожу из офиса и ныряю обратно в морозный воздух. Ветер утих, но запах снега и дыма стал только гуще. Впереди тот самый барак-столовая, из трубы которого валит самый соблазнительный здесь пар. Желудок отзывается на этот запах резким, требовательным урчанием.

Захожу внутрь. Тепло, шумно, пахнет едой. Стою с подносом и сканирую раздачу. Это целый арсенал северной кухни. В огромных металлических емкостях:

Строганина, гуляш из оленины, похлебка из дичи, гречка, конечно, и макароны. Отдельный стол, святая святых: сало разной степени солености и репчатый лук.

Я вздыхаю, но это вздох капитуляции. Ставлю на поднос похлебку, гуляш с макаронами и кисель. И, как финальный аккорд этой симфонии выживания, кладу увесистый ломоть сала и целую луковицу. Пусть будет.

Впереди касса. Женщина лет пятидесяти в клетчатом фартуке с уставшим, но бдительным лицом. Рядом с ней, прикрепленное скотчем к стеклу, красуется объявление, напечатанное на обычном листе А4.

«Оплата — ТОЛЬКО НАЛИЧНЫМИ»

Я замираю. Поднос вдруг становится невыносимо тяжелым в моих руках. Я смотрю на эти буквы, и мозг отказывается их обрабатывать. Наличные. Наличные. Я держал в руках бумажные деньги… когда? Год назад? Два? Для этого есть карты, телефоны, часы. Весь мир.

Парень передо мной, с руками, по локоть в смазке, легко швырнул на стойку смятые купюры, взял свой поднос и растворился в шуме зала. Его мир работал. Мой — завис.

Вспыхивает яркое желание просто швырнуть этот дурацкий поднос на пол, чтобы макароны и сало разлетелись по всему полу в знак протеста против этого каменного века. Я даже чувствую, как напряглись мышцы предплечья. Я сглатываю, в горле пересохло.

— Что, милок, с деньгами туго? — беззлобно, по-матерински спрашивает кассирша.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то умное, но звук не идет. И в этот момент краем глаза я замечаю ее...

Глава 10. Марк

— Карты не принимаете? — спрашиваю я спокойно.

— Не принимаем, вот же написано — отвечает женщина в клетчатом фартуке ровным голосом. — Только наличка.

Я автоматически тянусь к телефону. Это уже отточенная привычка, если не карта, то перевод, QR-код… Идиотизм. Связь есть, а терминала нет. Архитектура реальности, где все есть, кроме смысла.

— Занесу позже, — говорю, чувствуя легкий приступ клаустрофобии. — Сейчас без бумажника.

— Да ладно, иди кушай, — она машет рукой, будто отмахиваясь от мухи. — Завтра принесешь.

Я стою как вкопанный. В моем мире так не бывает. Нет денег — нет услуги. Точка.

— Вы меня даже не знаете, — произношу я, пытаясь до нее достучаться.

— А что тебя знать? Ты же с Натальей Петровной.

Так вот в чем логика местной бухгалтерии. Статус передается не по визитке, а по факту, с кем ты вошел в помещение. Примитивно и раздражающе.

Я беру поднос и иду к столику Натальи. Она сидит у окна. Свет падает сквозь мутное стекло, выхватывает линию скулы, тень от ресниц. Перед ней тарелка с гречкой и тушенкой. Она ест спокойно, не торопясь, как человек, которому не нужно никому ничего доказывать и который знает точную стоимость своего времени.

Она видела весь спектакль на раздаче. Конечно, видела. Я ставлю поднос напротив, пластик глухо стучит о дерево стола. Она поднимает взгляд.

— Наличные для вас уже экзотика? — спрашивает она, не поднимая глаз с тарелки.

— Вымирающий вид, — сажусь напротив. — Не думал, что вернусь