Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

это просто белая равнина с едва угадывающейся колеей. УАЗ ревет, продираясь сквозь снежную кашу. Видимость метров пятьдесят, не больше. Фары выхватывают из мрака только бешеный круговорот снежинок.

Я еду, стиснув зубы. В голове только одна мысль — Ваня. Надо позвонить. Протягиваю руку к телефону — нет сети. Это ожидаемо.

Рация. Нужно попробовать вызвать диспетчера на базе. Где рация? Я смотрю на привычное место между сиденьями — пусто. Черт! В спешке, когда оставляла Ваню и хватала хирургический набор, не забрала рацию из своего служебного УАЗ, который сейчас стоит в гараже. А в этом, личном, рации нет. Идиотизм. Непростительная халатность.

Я бью ладонью по рулю. Холодное отчаяние подползает к горлу. Я одна в пургу без связи А впереди еще километров двадцать самого тяжелого участка, где дорогу всегда заносит в первую очередь.

«Ничего, — бормочу я себе под нос, как мантру. — прорвемся. На секунду я вижу картинку: УАЗ, занесенный по крышу. Ваня ждет. Я моргаю. Нет. Не сегодня.».

Машина идет, буксует, срываясь в рыхлый снег с колесных арок. Я вожу баранкой из стороны в сторону, пытаясь поймать жесткое дно. Двигатель воет на пределе.

И вот впереди новый перемет. Не просто сугроб, а целая снежная дюна, наметенная поперек дороги ветром, высотой по капот.

Я разгоняюсь и врезаюсь в него. УАЗ взрывает снежную массу, проходит метр, два и замирает. Колеса беспомощно воют, роя ямы в пушистой белизне. Назад, разгон — еще попытка. Та же история. Застряла намертво.

Я сижу в кабине, слушая вой ветра. Прошло намного больше двух часов. Наверняка прошло.

Я глушу двигатель, чтобы не тратить топливо. В наступившей тишине вой пурги кажется оглушительным. Темнота сгущается.

Наталья, главное, без паники. Паника в таких ситуациях — смерть.

Я открываю дверь. Ветер с силой врывается внутрь, забивая лицо и глаза ледяными иглами. Иду к багажнику. Там, под запаской, лежит старая, но крепкая армейская лопата. Я беру ее в руки. Ледяной металл, даже через перчатки жжет кожу.

Ну что ж. Значит, будем копать. Просто нужно откопать.

Глава 12. Марк

Дверь за Натальей закрывается, и в кабинете становится тихо. Слышно только легкое сопение мальчишки, который смотрит на меня огромными синими глазами, как будто я экспонат в музее.

Меня практически назначили нянькой для ребенка. Я даже в страшном сне себе такого не мог представить. Что мне с ним делать два часа? Всего два часа. Какой-нибудь созвон, пара писем, и время пролетает, как один миг. Но ребенок не созвон. Он живой, он смотрит, он требует внимания.

— Дядя Марк, — говорит Ваня, не отводя взгляда. — А вы правда из Москвы?

— Да, — киваю я, стараясь сделать лицо дружелюбным. — Правда.

— А в Москве есть олени?

Вопрос ставит в тупик. Я представляю себе оленя на Тверской в час пик.

— Нет, Ваня, в Москве олени… только в зоопарке. Или на картинках.

— Жалко, — вздыхает он искренне. — Они красивые.

Он подходит к рюкзаку, достает свой блокнот и цветные карандаши. Садится на пол, скрестив ноги по-турецки, и начинает что-то выводить. Я пытаюсь вернуться к графикам, но взгляд упрямо скользит к его склоненной голове. Через пару минут он поднимает блокнот.

— Смотрите!

На листе кривоватый, но узнаваемый контур оленя с огромными рогами. И рядом квадратный человечек в очках.

— Это кто? — спрашиваю я, хотя догадываюсь.

— Это вы! Вы москвич. У вас очки.

У меня нет очков, но, видимо, в его мире все москвичи в очках. Я улыбаюсь искренне впервые за день.

— Отлично нарисовал.

Он светится от похвалы. Потом, не глядя на меня, спрашивает:

— А папа у вас есть?

Вопрос простой, но он повисает в воздухе. У меня есть отец. Он строгий, далекий и вечно недовольный. Мы не разговариваем годами, и я научился не думать об этом.

— Есть, — говорю я. — Но он далеко.

— Мой папа тоже далеко, — сообщает Ваня, концентрируясь на раскрашивании оленьих копыт. — Он на облаке.

Я замираю. «На облаке» — детская метафора, но от нее по коже пробегает холодок.

— На облаке? — осторожно переспрашиваю я.

— Угу. Мама говорит, что он теперь всегда с нами. Смотрит с самого красивого облака и оберегает. Иногда я с ним разговариваю, когда мамы нет дома.

Все внутри переворачивается. Я вдруг ясно вижу: я был неправ. И это неприятнее любого мороза.

Мне стыдно, физически стыдно.

— Твой папа, наверное, очень хороший был, — тихо говорю я.

— Самый лучший, — уверенно кивает Ваня. Потом его внимание переключается на мой телефон, лежащий на столе. — Ой, а что это у вас? Можно посмотреть?

Он подходит, и я вижу в его глазах не просто детское любопытство, а настоящий, жадный интерес. Я показываю. Ваня с легкостью управляется с интерфейсом, который многим взрослым не под силу. Его вопросы точные, по делу: «А это что за программа?», «А как тут видео снимать?», «А вы по нему карту можете посмотреть?». Мальчишка очень смышленый. И ему голодно до знаний, до технологий, до другого мира. Он такой же, каким был я в его возрасте.

Я рассказываю, показываю простые приложения. Он впитывает все, как губка. И в этот момент я замечаю движение за окном. Не обычное, деловое, а какую-то суету. Мужики у одного из ангаров собрались в кучу, что-то оживленно обсуждают, показывают куда-то в сторону дороги.

Что-то не так.

— Ваня, одевайся. Пойдем, посмотрим, — говорю я, чувствуя легкое беспокойство.

Мы выходим. Мороз бьет в лицо. У ангара действительно кучка рабочих, лица напряженные. В центре Игорь, который утром меня игнорировал.

— В чем дело? — спрашиваю я, подходя.

Игорь бросает на меня короткий взгляд, но на этот раз в нем вместо презрения озабоченность.

— Генератор на насосной станции заглох. Аварийная ситуация. Если воду не качать, трубы в коровниках замерзнут за час. Ремонтники в такую погоду не доедут.

Я подхожу