Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

Я прибавляю газ, уже предвкушая тепло, свет, лицо сына. Но машина вдруг вздрагивает, дико завывает и снова, с непоколебимой тупой силой, замирает. Зарылась по самые двери в свежем, глубоком перемете, наметенном прямо перед самыми воротами. Пятьдесят метров. Всего пятьдесят проклятых метров!

Я бью кулаком по рулю. Силы кончились. Совсем. Копать нет ни физических сил, ни душевных. Все, на что я способна — это выбраться наружу. Ноги ватные, промокшие насквозь валенки тянут ко дну. Я иду. Бреду, проваливаясь в сугробы по пояс, спотыкаясь о невидимые под снегом кочки. Ветер сбивает с ног, мороз щиплет мокрое лицо, превращая его в ледяную маску.

Вижу ворота. Вижу сквозь метель свет из окон столовой. И вижу другие фары — не стационарные, а движущиеся. Из ворот выезжает снегоход. Кто? Зачем? В такую погоду?

Инстинкт пересиливает усталость. Я поднимаю руку, из последних сил машу, пытаясь крикнуть, но голос тонет в реве ветра.

Снегоход замедляется, разворачивается. Свет фар слепит меня. Он подъезжает вплотную, и фигура в темном комбинезоне спрыгивает с подножки, проваливаясь в снег. Шаги быстрые, неуверенные. Он подходит так близко, что я различаю черты лица под заиндевевшим козырьком шлема.

Марк.

В его глазах нет ни привычной насмешки, ни ледяной оценки. В них мечется что-то другое — дикая паника, яростная решимость и… странное, непонятное облегчение.

Мозг отказывается складывать эти обрывки в логичную картинку. Почему он? На снегоходе? Посреди этой безумной пурги?

Я собираюсь сказать, что могла бы дойти сама, что он зря рисковал, но слова застревают в горле. Вместо них приходит внезапная, тотальная слабость, будто кто-то выдернул стержень. Ноги становятся ватными, мир наклоняется. И тут, чья-то рука крепко хватает меня за плечо, не давая рухнуть в снег. Жестко, почти больно.

И все гаснет. Темное, густое, бездонное ничто забирает меня без борьбы.

Сознание возвращается мягко, как прилив. Сначала ощущение тепла, обволакивающего все тело. Мягкость под спиной. И запахи — резковатый от антисептика и, откуда-то из далекой столовой, сладковатый, уютный аромат жареных оладий.

Потом я открываю глаза. Знакомый потолок медпункта «АрктикАгро». Та самая трещинка в углу. Значит, я дома. Рядом на табуретке сидит Ванечка, уткнувшись носом в мою руку. А у кровати Надежда Павловна, наша вечная санитарка, с градусником в руках.

— Мама! — Ваня вздрагивает и хватает меня за руку крепко-крепко. Его глаза полны слез, которые он мужественно сдерживает.

— Тихо, солнышко, тихо. Мама дома, — слышу свой собственный, хриплый шепот.

— Ну вот и прекрасно, — говорит Надежда Павловна, сунув мне градусник под мышку. — Отогреваешься. Легкое переохлаждение и дикое переутомление. Три дня покоя и горячего бульона. Так, Ванюша, иди к тете в столовую, тебе там пирожок с капустой оставили.

Ваня нехотя отпускает мою руку и выходит, постоянно оглядываясь.

— Кто? — односложно спрашиваю я, глядя в потолок. В голове только обрывки: пурга, снегоход, его лицо.

— Твой москвич, — отвечает Надежда Павловна, поправляя одеяло. — На «Буране» притащил. Полузамерзшую. Сам весь синий, трясется, но тащил как дровосек. Сказал, что встретил прямо у ворот. — Она качает головой. — Дурак, конечно, на убой поехал. Но, видать, не совсем дурак.

Он меня нашел. Он вышел в эту пургу. Почему?

Дверь приоткрывается. В проеме стоит Марк. Без комбинезона, в мятой рубашке, волосы всклокочены. На лице смесь остаточной паники, усталости и неловкости. Он замечает, что я смотрю, и замирает.

— Вы… — начинаю я, и голос звучит чужим, скрипучим.

— Не надо, — резко перебивает он, все еще не глядя на меня. — Не надо слов. Я просто… не мог сидеть там. Пока ты… — он обрывает, с силой выдыхая. — Это было тупо. Я это знаю. Игорь мне уже все объяснил. С подробностями.

В его тоне нет прежней язвительности. Есть усталое признание собственной глупости и чужих, незнакомых ему правил.

— Почему? — спрашиваю я тише. Мне правда важно.

Он поднимает на меня взгляд. В его глазах всё ещё бушует буря, через которую он только что прошел.

— Потому что ваш сын спросил меня, умрете ли вы. — Он говорит это прямо, без прикрас. — И я не смог ему сказать «да». А потом понял, что и себе — тоже.

Он разворачивается и уходит, хлопнув дверью. Я закрываю глаза. Перед ними стоит Ванечка с моим телефоном, с его жадными глазами к другому миру. И лицо этого самоуверенного москвича, который поехал в пургу, потому что не смог солгать моему сыну. Мир, кажется, слегка съехал со своей привычной, незыблемой оси

Глава 14. Марк

Дверь закрывается за спиной, отсекая тихий свет медпункта и оставляя меня в полумраке пустого коридора. Тишина после воя пурги звенит в ушах. Я делаю шаг, другой, опираюсь ладонью о шершавую стену. Прохлада штукатурки не помогает. Внутри все продолжает бешено колотиться, будто тело все еще мчится на снегоходе сквозь белую тьму.

Я смотрю на свои руки. Они висят вдоль тела, будто чужие. Кончики пальцев слегка подрагивают. Я сжимаю их в кулаки, но это не скрывает дрожи в запястьях, той мелкой, предательской вибрации, которая идет из самой глубины. Сдавливает грудь. Воздуха не хватает.

Я опускаюсь на деревянную лавку, и она противно скрипит. Сажусь, выпрямив спину, пытаюсь взять под контроль дыхание. Вдох обрывается где-то на середине, превращаясь в короткий, нервный спазм. Выдыхаю с силой. Облачко пара повисает в холодном воздухе коридора и медленно тает.

За веками — черно-белый кадр: она, в темном комбинезоне, резко и бессильно оседающая в снег. Не пафосное падение, а просто — кончились силы. И ее взгляд за секунду до этого. Пустой. Исчерпанный. Не ее взгляд.

Сейчас, когда все позади, страх добирается до меня по-настоящему. Не тот острый, мобилизующий, что гнал меня в пургу, а другой… тихий, липкий, остывающий. Он стекает по позвоночнику холодной тяжестью.

Я мог не доехать. Потеряться в ста метрах от базы, заглохнуть, замерзнуть. Просто и буднично. И она тоже. Все это было не геройством, а чистой, беспримесной глупостью.

Великолепная стратегия, Власов. Поменять корпоративный кризис на снежную могилу.