Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

еще чем-то неуловимо. Я стягиваю сапоги, ставлю их на резиновый коврик ровно, по линейке. Снимаю комбинезон, вешаю на крючок. Движения автоматические, отлаженные годами жизни в местах, где порядок — не эстетика, а выживание.

В гостиной Ваня уже на полу. Сидит, обнимает Байкала и что-то нашептывает ему в лохматое ухо. Пес довольно жмурится, положив тяжелую голову мальчику на колени. Вздыхает, как паровоз.

Я присаживаюсь на диван, руки складываю на коленях. Пальцы все еще холодные, хотя в доме действительно тепло. Марк возится на кухне, и звон чашек в этой стерильной тишине звучит как-то по-домашнему. Слишком по-домашнему.

— Располагайтесь, — доносится из кухни. — Чай сейчас будет.

Я вздрагиваю, будто меня застали за чем-то неприличным. Смотрю в окно. Там все так же бело и бесконечно.

Марк входит с двумя чашками. Ставит их на журнальный столик, и я замечаю, что его руки слегка подрагивают. Чуть-чуть, на миллиметр. Я бы не заметила, если бы не смотрела, а я смотрю.

— Спасибо, — говорю я и беру чашку.

Чашка горячая, обжигает пальцы, но я не отпускаю. Мне нужно за что-то держаться.

— Аккуратно, горячий, — говорит Марк и отводит взгляд к окну. — Не понимаю, как вы тут живете. Здесь все время холодно, все время темно, опасность на каждом шагу.

— Не все время холодно, — поправляю я с улыбкой. — Иногда очень холодно.

Он смотрит с интересом. Ждет. Я делаю глоток, собираюсь с мыслями.

— Минус шестьдесят четыре, — говорю я. — Рекорд.

Марк медленно моргает.

— Это… цифра. Я даже представить не могу, как это — минус шестьдесят четыре. Мне сорока двух хватило с горкой.

— Представьте. — Я ставлю чашку на столик, провожу пальцем по ободку. — Воздух становится плотным. Дышать, как пить ледяную воду. Если выдохнуть, пар оседает на ресницах и замерзает. Деревья щелкают. Машины не заводятся. Но если ты в доме, если ты готов, если рядом свои — это не страшно.

Он молчит.

Слишком долго молчит.

Я смотрю в чашку, на чаинки, осевшие на дне, и чувствую, как краска приливает к щекам. Зачем я это рассказала? Зачем он спросил? И почему тишина такая гулкая?

— А зачем вы здесь живете? — тихо спрашивает он.

Я беру чашку. Снова грею руки, хотя они уже горячие. Смотрю на Байкала, который улегся, положив голову Ване на колени, и довольно посапывает. Смотрю на Ваню, который водит пальцем по песьей морде, рисует невидимые узоры.

— Воздух чистый, — говорю я. — Люди настоящие. Никто не притворяется.

Он не спорит, но я вижу: не понимает. Для него Москва — центр мира, там все главное, все важное, а здесь… здесь просто точка на карте. Место, где добывают алмазы и разводят оленей.

— Здесь никто не прячется за стеклом, — продолжаю я, и голос мой звучит тверже, чем я ожидала. — Если у соседа сломался генератор, через десять минут об этом знают все. И через пятнадцать — уже чинят. А Ваня знает, что, если заблудился, можно идти на дым. Всегда найдёшь дом.

Пауза.

Ваня на полу что-то увлеченно рассказывает Байкалу про вчерашний мультик. Пес слушает с серьезным видом, иногда склоняет голову то влево, то вправо.

— Если вам нужна цивилизация, — продолжаю я, уже более небрежно, — Якутск в получасе. Там все, к чему вы привыкли в своей Москве.

— Так уж и все?

— Поверьте, Якутск давно уже не деревня, как вы можете думать.

Он качает головой, но в глазах любопытство.

Я делаю глоток чая и смотрю на Марка поверх чашки. И тут меня осеняет. Мысль приходит внезапно, яркая, как северное сияние. Я даже чашку ставлю на стол с громким стуком.

— А хотите я вас действительно удивлю? Отвезу в одно место и покажу то, чего нет в Москве.

Он поднимает бровь.

— Куда?

— В Царство вечной мерзлоты. Прямо сейчас.

Ваня мгновенно отвлекается от Байкала.

— Мам, это где мамонт и Чысхаан?

— Там, где мамонт, — подтверждаю я. — Ты хочешь показать дяде Марку мамонта?

— Хочу!

Байкал, услышав эмоцию в голосе, вскидывает голову и начинает хвостом наяривать по полу. Он не знает, что такое мамонт, но раз все радуются, он тоже рад.

Марк смотрит на меня с выражением, которое я не могу расшифровать. Что-то между «вы с ума сошли» и «я согласен».

— Простите, Чыс… кто?

Глава 16. Марк

— Простите, Чыс...кто?

Наталья смотрит на меня с таким выражением, в котором смешивается превосходство аборигена над заблудившимся туристом и плохо скрываемое удовольствие от того, что сейчас меня ждет очередное испытание.

— Чысхаан, — медленно, по слогам, произносит она. — Повелитель холода. Властелин зимы. Якутский Дед Мороз, если хочешь.

— А, Дед Мороз, — я облегченно выдыхаю, чувствуя, как напряжение в плечах слегка отпускает. — Ну, с этим понятно. Борода, посох, мешок с подарками. Стандартный набор.

Ваня на полу заливается смехом, запрокидывая голову. Байкал, услышав эмоцию в голосе, вскидывает голову и начинает хвостом наяривать по полу с такой интенсивностью, что, кажется, еще немного, и он взлетит.

— Не совсем стандартный, — говорит Наталья, и в уголках ее губ появляется то, что я впервые решаюсь назвать улыбкой. Это происходит медленно, как рассвет за полярным кругом, и от этого зрелища у меня почему-то перехватывает дыхание. — Чысхаан — это бык. С ледяными рогами и дыханием, которое замораживает все вокруг.

— Бык, — повторяю я, пытаясь переварить информацию. — Ледяной бык. Ну, конечно, почему бы и нет. В мире, где минус шестьдесят, повелителем холода логично быть быку.

Ваня уже не выдерживает и заходится смехом, падая на бок и стуча ногами в воздухе. Байкал, окончательно потеряв ориентиры в этом всеобщем веселье, вскакивает и начинает кружиться на месте, пытаясь ухватить себя за хвост. Зрелище настолько абсурдное, что я тоже начинаю улыбаться.

— Так едем? — Наталья смотрит на меня в упор. Взгляд уже не оценивающий, а скорее приглашающий. В приглушенном свете дома ее глаза кажутся особенно