Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

Женщина улыбается и протягивает мне бланк.

— Впишите свое имя.

Я вписываю. Женщина берет огромную, тяжелую печать, явно настоящую ледышку с вырезанным рисунком, и с размаху ставит штамп. «Чысхаан. Свидетельство о посещении». Звук получается сочный, увесистый.

Я смотрю на сертификат. Потом на Ваню, который уже получил свой и гордо демонстрирует его всем вокруг. Потом на Наталью, которая стоит чуть поодаль и наблюдает за нами, прислонившись к ледяной стене.

И внезапно понимаю, что за весь день ни разу не вспомнил о Москве. О проблемах в компании. О графиках, которые падают. О пресс-релизах и совете директоров. Обо всем том, что еще неделю назад казалось единственно важным.

— Спасибо, — говорю я Наталье, подходя ближе. Между нами сейчас меньше метра, и я чувствую исходящее от нее тепло.

— За что? — Она поднимает на меня глаза.

Я смотрю на сертификат в руках, на свое имя, оттиснутое ледяной печатью.

— За то, что вытащила меня сюда. За то, что... — я замолкаю, подбирая слова. В груди разрастается что-то большое, теплое, незнакомое. — За то, что напомнила, как это — просто быть.

Она смотрит на меня долгим, серьезным взглядом. В этом взгляде нет ни насмешки, ни оценки, только тихое внимание, от которого внутри разливается тепло, совершенно не соответствующее окружающей температуре.

— Видишь? — говорит она тихо. — Не всё здесь тебя убивает.

И улыбается искренне, открыто. Без брони, без защиты.

Ваня в этот момент подбегает и дергает меня за рукав.

— Дядя Марк, а вы теперь тоже немного наш?

Я смотрю на него, на его сияющие глаза. Потом на Наталью, которая все еще стоит рядом, совсем близко. Потом на ледяные стены вокруг, на сертификат с печатью Повелителя Холода.

— Наверное, да, Вань, — говорю я. — Наверное, да.

Мы выходим наружу. Мороз тут же хватает за щеки, заставляя щуриться, но внутри почему-то очень тепло. Воздух такой чистый, что кружится голова — или это не от воздуха?

В машине тихо. Только мотор гудит ровно и мерно. Ваня вырубается через пять минут после выезда — голова свешивается набок, рот приоткрыт, щека прижата к стеклу. Во сне он улыбается. Наверное, догоняет Чысхаана.

Я смотрю в зеркало заднего вида. Наталья ведет машину сосредоточенно, но в уголках губ застыло что-то — не улыбка даже, а ее тень, обещание. В салоне тепло, пахнет бензином и мандаринами, и этот запах вдруг становится самым уютным в мире.

— Устал, — говорю я тихо, кивая на Ваню. — Набегался.

— Зато теперь у вас есть официальный статус.

— Покоритель вечной мерзлоты, — киваю я. — Можно в резюме добавить. После «успешный IT-предприниматель» и перед «человек, который выжил в схватке с собакой-монстром».

Она усмехается коротко и тепло.

Снова тишина. За окном белое поле уходит в бесконечность, и кажется, что мы едем уже час, хотя прошло всего двадцать минут. Снег искрится в свете фар, дорога стелется лентой.

Я смотрю на спящего Ваню, на Наталью за рулем, на бесконечную снежную дорогу — и вдруг понимаю, что не хочу, чтобы эта поездка заканчивалась. Что впервые за долгое время мне хорошо просто так, без причин, без достижений, без планов.

Сертификат во внутреннем кармане греет грудь.

Покоритель вечной мерзлоты.

Кто бы мог подумать.

Телефон в кармане коротко вибрирует.

Я мельком смотрю на экран. «Совет директоров назначен. Позвоните.»

Я блокирую телефон и убираю его обратно.

— Что-то срочное? — спрашивает Наталья, не отрывая взгляда от дороги.

— Нет, — отвечаю я слишком быстро. — Пустяки.

И впервые за долгое время понимаю, что не хочу туда возвращаться.

Глава 17. Наталья

Я высаживаю Марка возле дома Романа.

Машина еще не успевает полностью остановиться, а он уже тянется к ручке двери, но замирает на секунду и поворачивается ко мне. В свете уличного фонаря его лицо кажется каким-то другим — мягче, что ли.

— Спасибо, — говорит он просто.

И в этом «спасибо» помещается все. Чысхаан, перед которым он стоял с открытым ртом, как ребенок, впервые увидевший чудо. Ледяная горка, с которой он летел с таким криком, что я до сих пор смеюсь, стоит вспомнить. Строганина, которую он ел с таким лицом, будто подписывал договор с дьяволом — мужественно, обреченно и с тайным ужасом в глазах. И сертификат, который он бережно, прямо-таки трепетно убрал во внутренний карман, к самому сердцу.

— Не за что, — пожимаю плечами. Делаю это максимально небрежно, чтобы он не подумал, что мне не все равно. — Байкалу привет.

— Байкалу обязательно. — Он улыбается, выбирается из машины и, прежде чем захлопнуть дверь, наклоняется обратно, просовывая голову в салон. Холод сразу же заползает внутрь, но я почему-то не тороплюсь его выгонять. — Наталья Петровна, вы бы тоже отдыхали больше. А то все работа, работа… Так и жизнь пройдет.

Я закатываю глаза. Мой коронный жест.

— Идите уже, Марк. — бросаю я и нажимаю на газ, чтобы скрыть предательский румянец.

В зеркало заднего вида вижу, как он смеется, машет рукой и идет к калитке. Около калитки чуть не падает, провалившись в снег, смешно взмахивает руками, как пингвин, решивший взлететь. Удерживается в последний момент.

Я давлю смешок и вдруг ловлю себя на том, что улыбаюсь. Широко, по-дурацки, во весь рот.

Даю по газам и выруливаю на другую улицу, стараясь не смотреть в зеркало заднего вида. Сосредотачиваюсь на дороге.

Дорога домой — двадцать минут тишины, и это опасная штука. Потому что в тишине мысли начинают расползаться, как талый снег под весенним солнцем, и остановить их невозможно. Они текут, просачиваются, заливают все вокруг.

Я думаю о том, как он сегодня смотрел на Чысхаана. Как замер, забыв про свой телефон, про свою московскую крутизну, про все. Как стоял, задрав голову, и глаза у него были совсем детские — распахнутые, удивленные, живые.

Я помню это ощущение. Когда помогала ему встать и задержала его руку в своей