Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

Мое солнышко.

Я выбираюсь из машины, открываю заднюю дверь, осторожно отстегиваю ремень и беру сына на руки. Он теплый, тяжелый, пахнет морозом, приключениями и тем особенным детским счастьем, которое не купишь ни за какие деньги. Головой утыкается мне в шею и что-то бормочет сквозь сон.

— Что, маленький?

— Мам… а дядя Марк… где?

— Дома, Вань. Спи.

— А почему с нами не поехал?

Я прижимаю его крепче и захлопываю дверцу машины ногой. Иду к крыльцу, проваливаясь в снег, стараясь не оступиться на обледенелых ступеньках.

— Потому что у него свой дом, малыш. У всех есть свой дом.

— А завтра… завтра мы к нему пойдем?

— Завтра я на работу, Вань. А ты в садик.

Ваня вздыхает так тяжело, будто я объявила не просто конец света, а полную и безоговорочную капитуляцию всего хорошего в этой жизни. Но глаза не открывает, только морщится и сильнее прижимается ко мне, ищет тепло.

— Я с тобой хочу… на работу… С дядей Марком…

Я усмехаюсь, заходя в дом. Укладываю Ваню на диван, помогаю раздеться. Комбинезон, сапожки, шапка, шарф, варежки на резинке — настоящий ритуал раздевания полярника после экспедиции.

Он уже почти проснулся, но глаза слипаются, и он трет их кулачками, смешно надувая губы. Такой беззащитный, такой родной.

Я натягиваю на сына теплую и мягкую пижамку со смешными морскими котиками. Потом чистые носочки, тоже теплые, шерстяные.

— Пора умываться и спать.

— Мам, я хочу писать, — заявляет Ваня.

Это святое. Отвожу.

Возвращаемся, я уже предвкушаю, как упаду в подушку, но Ваня останавливается посреди коридора и смотрит на меня трагическим взглядом.

— Мам, я хочу чаю.

Я смотрю на часы. Одиннадцать вечера.

— Вань, поздно уже для чая.

— Ну мааам, — его голос наполняется такой вселенской тоской, будто он не чаю просит, а последнюю надежду на счастье. — Я очень-очень хочу. Один глоточек. Маленький. Самую капельку.

Я вздыхаю. Ребенку нужно выговориться, и ему не обязательно знать, что я валюсь с ног, что глаза слипаются, а спина ноет. Он нагулялся, накатался, надышался, теперь энергия требует выхода.

— Пошли, — сдаюсь я.

Мы садимся за стол на кухне. Я завариваю слабый ромашковый чай — от него хотя бы спать хочется, а не бегать. Ваня ерзает на стуле, болтает ногами и выдает информацию потоком, как из рога изобилия.

— Мам, а почему дядя Марк на горке кричал? Ему страшно было? Взрослые же не боятся горок, да? А ты видела, как он смешно падал? Прямо в сугроб! Я тоже так хочу упасть, но ты не разрешаешь. А почему у него шапка съехала? У нас шапки теплые, а у него, наверное, московская, они там не такие, да?

Я делаю глоток чая и просто слушаю. Киваю, улыбаюсь, иногда вставляю «угу» и «наверное». Ваня не нуждается в ответах, ему нужно проговорить этот день, пережить его еще раз, закрепить в памяти все детали.

— Мам, а дядя Марк… он хороший?

Я замираю с чашкой у губ. Смотрю на Ваню через стол. Он смотрит на меня в ответ серьезно, как взрослый, ждет оценки.

— Хороший, — говорю тихо. И чувствую, как внутри эти слова отзываются теплом. Потому что это правда. Как ни крути, как ни защищайся, а он хороший.

Ваня кивает, удовлетворенный вердиктом, и продолжает:

— А он правда из Москвы? А Москва далеко? А там тоже холодно? А там есть Байкал?

— Наверное, нет.

— А он уедет в Москву?

Я сглатываю.

— Конечно, Вань. У него там работа.

Ваня хмурится. Серьезно так, сосредоточенно. Я вижу, как в его голове крутятся шестеренки.

— А можно, чтобы он не уезжал?

Чашка замирает на полпути к столу.

Я смотрю на сына. На его наивные, чистые глаза. На веру в то, что все можно устроить, если очень захотеть. На эту детскую убежденность, что хорошие люди должны оставаться рядом.

— Нельзя никого удерживать, — тихо отвечаю я. — Если человек хочет уехать, его нельзя заставить остаться.

— А если не хочет?

Я молчу. Потому что не знаю ответа.

Ваня вздыхает, допивает чай и слезает со стула.

— А дядя Марк боится Байкала? — спрашивает он уже на пути в комнату.

Я улыбаюсь, убирая чашку.

— Уже нет.

Ваня хихикает, забирается под одеяло и закрывает глаза. Я поправляю одеяло, глажу по голове, целую в макушку. Через минуту дыхание выравнивается — спит.

Я сижу рядом еще несколько минут. Смотрю на его безмятежное лицо, на руку, которая так и сжимает край одеяла, на сертификат, который он положил под подушку. И улыбаюсь.

Потом встаю, бесшумно выхожу и прикрываю дверь.

На кухне сажусь у окна и смотрю на ночной поселок. Фонари горят тускло, снег искрится, звезды висят низко, почти касаясь крыш.

Чай остыл. А в груди все так же щекочут эти дурацкие северные бабочки в мохнатых шубках. Кажется, они обустраиваются всерьез и надолго. И я не знаю, хватит ли у меня сил их выгнать.

Глава 18. Марк

Я просыпаюсь с каким-то странным, давно забытым ощущением.

Как в детстве, когда просыпаешься, открываешь глаза и на секунду не понимаешь, где ты, но точно знаешь, что все нормально. В памяти сразу всплывает вчерашний вечер, и я улыбаюсь.

Вспоминаю, как вчера Наталья стояла в ледяном зале, руки в карманах, подбородок чуть приподнят, будто ей все равно, впечатлит меня это место или нет. А когда я замер перед Чысхааном, она смотрела… внимательно. Почти нежно.

И как ее пальцы задержались на моей шапке, когда она поправляла ее.

Я переворачиваюсь на бок, смотрю в окно на морозное утро, вернее, морозные сумерки. На улице полный штиль и редкие