Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

Я смотрю на часы. Потом в окно, где за стеклом белая бесконечность полярной ночи. Потом на Ваню, который замер в ожидании, и на Байкала, который продолжает наяривать хвостом, ничего не понимая, но искренне радуясь.

— А что, — говорю я, и голос звучит удивленно даже для меня самого. — Поехали.

Байкала мы оставляем дома. Пес провожает нас таким трагическим взглядом, что мне становится физически больно. Он медленно идет в вольер, ложится у двери, кладет тяжелую голову на лапы и вздыхает так, будто мы уезжаем навсегда.

— Он простит, — успокаивает Наталья, когда мы садимся в машину. Она поправляет зеркало, и я замечаю, какие у нее уверенные, спокойные руки.

— Да уж, хорошо, что Байкал не этот ваш… Чысханан.

— Чысхаана, — поправляет Ваня с заднего сиденья. Он уже пристегнут, но подается вперед, насколько позволяет ремень безопасности. — Дядя Марк, ты запоминай! Чыс-ха-ан.

Я поворачиваюсь к нему. Ваня смотрит на меня так, будто сейчас откроет тайну мироздания. Щеки у него раскраснелись от предвкушения, глаза горят.

— Дядя Марк, Чысхаан — это повелитель холода! У него есть трон, и он сидит под землей, и если он вздохнет, то будет зима.

— То есть если он чихнет, будет буран? — уточняю я, врубаясь в игру.

Ваня заливается смехом, запрокидывая голову.

— Ну да! А если кашлянет — метель!

— А если просто нос почешет?

— Тогда просто ветерок!

Ваня хохочет, и его смех заполняет весь салон, отражается от стекол, смешивается с ровным гулом мотора. Я смотрю в зеркало заднего вида. Наталья ведет машину молча, но краем глаза я замечаю, как она поглядывает на нас. Не оценивающе уже. Как-то иначе… тепло, что ли.

Она ловит мой взгляд в зеркале и быстро отводит глаза, но уголки губ выдают ее. На щеках появляется легкий румянец… или мне только кажется в этом приглушенном свете?

Я отворачиваюсь к окну. За стеклом проплывают сугробы высотой с человеческий рост, и кажется, что мы движемся сквозь белый океан. Ветер бросает в стекло колючие снежинки, но в салоне тепло и уютно. Мои плечи, привыкшие к постоянному напряжению последних недель, наконец расслабляются.

Мы подъезжаем. Я смотрю на вход и чувствую, как внутри включается привычный механизм: «Ну, Царство вечной мерзлоты, ну, ледяная комната с Дедом Морозом, туристический аттракцион для наивных». Я готовлю лицо — вежливый интерес, ничего не трогать, все сфотографировать, дома будет смешно. Пальцы уже тянутся к телефону в кармане.

Мы спускаемся, и я замолкаю.

Здесь невозможно говорить. Здесь даже дышать нужно осторожно, чтобы не спугнуть. Ледяные своды уходят вверх, теряются в сумраке, и свет — голубой, густой, текучий — струится отовсюду и ниоткуда. Кажется, что мы не под землей, а внутри замерзшего океана. Воздух здесь другой… плотный, хрустальный, он наполняет легкие медленно, будто давая время осознать каждое мгновение.

Я поднимаю голову. Стены прозрачные и одновременно плотные, как сон. В них вморожены огни, и лед переливается, дышит, живет. Я протягиваю руку и осторожно касаюсь стены — холод обжигает даже сквозь перчатку, но я не убираю ладонь. Хочется почувствовать это место.

Тишина здесь особенная. Хрустальная, ломкая… такая, которую хочется сохранить и увезти с собой, но она растает по дороге. Я слышу только свое дыхание и тихие шаги Вани где-то позади.

— Ну как? — тихо спрашивает Наталья.

Я поворачиваюсь к ней. Она стоит рядом, засунув руки в карманы комбинезона, и смотрит на меня с тем выражением, которое я уже научился читать. «Ну что, москвич, съел?» Но сейчас в этом взгляде нет насмешки, только ожидание. Ее щеки раскраснелись на морозе, на ресницах блестят ледяные искорки.

— Я ожидал сарай, — честно признаюсь я. Голос звучит глухо, приглушенно, будто лед впитывает звуки. — Сосульки на веревочках и пластмассового Деда Мороза.

— А получил?

— Чысхаана.

Она улыбается, довольная произведенным эффектом. И в этой улыбке — без тени привычной суровости — она становится совсем другой. Красивой… я отвожу взгляд, потому что рассматривать ее так почему-то неловко.

Тронный зал добивает меня окончательно.

Чысхаан стоит рядом с ледяным троном. Огромный, величественный, абсолютно живой в своей ледяной неподвижности. Рога уходят вверх, в полумрак, глаза смотрят сквозь тебя… нет, сквозь время. И ты вдруг понимаешь, почему местные верят в него. Не потому, что они наивные, а потому что он есть.

У меня перехватывает дыхание. На секунду я забываю, где нахожусь, кто я и зачем сюда приехал. Остается только это ледяное величие и странное, почти мистическое ощущение, что я здесь не случайно.

Ваня замирает перед ним. Мой шестилетний проводник в мир настоящего холода стоит, задрав голову, и смотрит на Повелителя с таким благоговением, с каким я в детстве смотрел на первый в жизни компьютер. Он даже дышит тихо-тихо, боясь спугнуть.

— Мам, он настоящий? — шепчет он.

— Настоящий, — отвечает Наталья. В ее голосе столько уверенности, будто она действительно знает этого ледяного быка лично.

— А он добрый?

— Он справедливый.

Ваня кивает. Для него этого достаточно. Для меня, если честно, тоже.

Я стою чуть поодаль и пытаюсь понять, как это сделано. Инженерная привычка — разобрать, проанализировать, разложить по полочкам. Но здесь не получается. Здесь полочки не работают. Здесь лед, свет и тишина работают вместе, и объяснений не требуется.

— Здесь теплее, чем на улице, — говорю я, чтобы хоть что-то сказать. Голос звучит хрипловато.

— Да, здесь минус десять, — подтверждает Наталья.

— А наверху?

— Минус двадцать пять сегодня.

— Значит, мы приехали греться.

Она смеется. Коротко, удивленно, будто не ожидала от себя этой реакции. Я улыбаюсь в ответ, и между нами повисает что-то легкое, почти невесомое, как ледяные иглы, что сверкают в свете ламп.

Ледяной бар — это отдельный вид искусства.

Нам дают строганину. Тонкие, почти прозрачные ломти замороженной рыбы, которая еще сегодня утром плавала в Лене. Я смотрю на тарелку, как на минное поле. Желудок сжимается в нехорошем