Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

— Домой.

— Успеете домой. Организм не железный.

Я молчу. Потому что организм, может, и не железный, но у меня сын, и дома я гораздо быстрее смогу восстановиться. Там моя подушка, мой плед, мой диван — места, где разрешается болеть. Здесь, в больничном кабинете, даже дышать как-то официально.

После недолгих пререканий Надежда Павловна сдается. Я вижу этот момент — у нее плечи чуть опускаются, и она машет рукой, мол, делайте что хотите, все равно бесполезно.

Мы с Ванечкой едем домой.

Завтра суббота, и мы будем просто отдыхать весь день. Я даже планирую ничего не планировать. Валяться, читать, пить чай, смотреть, как снег падает за окном. Никаких подвигов, никакой работы, никаких… никаких.

Утром я просыпаюсь от того, что кровать ходит ходуном.

Ваня скачет. В прямом смысле. Пружины отзываются жалобным скрипом, одеяло сползло на пол, подушка уже давно в зоне боевых действий.

— Мам, мам, снег! Мам, мы пойдем гулять? Мам, а можно к дяде Марку?

Я открываю один глаз.

Потом второй.

— Зачем?

— Ну просто! — Ваня пожимает плечами с той удивительной детской убежденностью, что любые визиты не требуют обоснований. Для него мир делится на «хочется» и «не хочется», и «хочется» всегда веская причина. — Он же один там. Скучает. И Байкал тоже скучает.

Я смотрю на сына. На его горящие глаза, на разлохмаченные со сна волосы, которые торчат во все стороны, как у одуванчика. На щеке след от подушки.

И принимаю решение за секунду.

— Собирайся, — говорю. — Едем.

Сама не знаю, почему.

Наверное, потому что он сказал «скучает». И потому что сегодня утро такое хрустящее, морозное, и снег лежит на ветках идеальными шапками. Или потому, что мне вдруг стало интересно: а как он там, после вчерашнего вечера и с псом, которого боится, как огня?

В общем, причин нет, а решение есть.

Сегодня очень комфортные минус двадцать и без ветра. В смысле, для наших минус тридцать пять — это почти курорт. Мы выходим из машины, и мороз сразу хватает за щеки, но ласково так, без злости. Я вдыхаю полной грудью и чувствую, как легкие наполняются стеклом.

Мы подъезжаем к дому Романа.

Калитка не заперта. Приоткрыта, присыпанная снегом, и я замираю на мгновение, придерживая Ваню за капюшон. Пальцы в варежке сжимают ткань, я смотрю во двор.

И вижу то, отчего внутри что-то переворачивается.

Марк стоит в дохе и в шапке-ушанке. Он похож на пингвина, который забрел не в тот климатический пояс. Доха немного велика, рукава болтаются, шапка съехала набок, из-под нее выбивается темная прядь. Рядом с ним Байкал. У пса глаза такие, что, кажется, в них плещется вся наша бесконечная тайга и еще немного вечности сверху.

Они играют.

Я медленно моргаю, чтобы убедиться, что это не галлюцинация от переутомления.

Марк кидает палку. Небрежно так, по-свойски. Байкал несется, проваливаясь в снег по самое брюхо, выныривает, хватает палку, несет обратно, бросает к ногам. Марк кидает снова. Пес снова летит, разбрызгивая снег, и этот полет — чистое счастье в замедленной съемке.

Все просто и правильно.

— Мам, смотри! — Ваня выскальзывает из моей руки, раз, и нет его, уже бежит, проваливаясь, спотыкаясь, взметая снежную пыль. — Дядя Марк с Байкалом дружит!

Голос у него звонкий, радостный, и это слово «дружит» падает в морозный воздух и не тонет.

Байкал замечает нас первым. Уши вперед, хвост ходуном, и вот он уже летит навстречу, забыв про палку, забыв про Марка, забыв про все на свете. Через секунду они с Ваней кубарем катаются по снегу. Пес лижет мальчишке щеки, нос, ухо, Ваня визжит от восторга, и этот звук разлетается по всему двору, чистый, звонкий, счастливый.

Марк оборачивается.

Я ловлю себя на том, что не знаю, куда деть руки. Пальцы сами находят швы карманов, зарываются внутрь, сжимаются в кулаки. В груди что-то непривычное — не холод, не страх. Что-то другое, для чего у меня давно нет названия.

Марк смотрит на меня, и я чувствую, как щеки начинают гореть. На морозе это легко объяснить. Я объясняю.

— Я пришла сказать спасибо, — говорю ровно и сама на себя злюсь, что получается сухо и отстраненно.

— Это звучит как официальный визит, — отвечает Марк.

В его голосе нет насмешки. Скорее удивление. Или надежда? Нет, показалось.

— У меня непростая работа, — говорю я. — Я умею звучать официально.

Край его губ дергается в мини-улыбке. Едва заметной, но я замечаю.

Пауза затягивается. В ней помещаются вздох Байкала, скрип снега под Ваниными валенками и стук моего сердца, который, наверное, слышно во всем поселке.

— Пойдемте в дом? — спрашивает Марк. — Угощу вас чаем.

Я молча киваю. Горло пересохло, и я боюсь, что голос прозвучит хрипло.

— Дядя Марк, а можно Байкал с нами? — Ваня уже стоит рядом, отряхивает снег с варежек, смотрит на Марка с таким выражением, будто от этого ответа зависит судьба вселенной.

Марк мешкается.

Я вижу, как он смотрит на пса. На лапы, с которых, конечно, натечет лужица на пол. На шерсть, которая останется на диване. На хвост, который обязательно что-нибудь смахнет с журнального столика. В его взгляде борьба между московскими привычками и чем-то новым, что в нем прорастает.

— Можно, — говорит он.

И в этом «можно» я слышу не разрешение, а выбор. Он выбирает Ваню и Байкала. Выбирает лужи на полу и шерсть на диване. Почему-то от этой мысли становится тепло. Даже доха не нужна.

— Проходите, — говорит Марк, придерживая дверь. — Я научился правильно топить печь, в доме тепло.

В его голосе проскальзывает гордость. Совсем детская, неумело скрываемая, и я подавляю улыбку.

— Я вас поздравляю с новым достижением, — говорю я, переступая порог. — Очень полезный навык.

Марк смотрит на меня и улыбается. Открыто, без защиты.

— Вашими стараниями.

В прихожей тепло. Пахнет деревом, сухим теплом и