Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

Мне нужно зацепиться за что-то настоящее. Я поднимаюсь и почти механически иду в кабинет Романа, будто это единственное знакомое убежище. Захожу и закрываю дверь, не включая свет. В комнате пахнет старым деревом, табаком и пылью. Я опираюсь о край стола, ладони впиваются в холодный деревянный край.

В горле стоит ком, глотать больно. Я закрываю глаза, давлю пальцами на переносицу, будто могу выдавить из себя эту тряску, эту слабость. Из груди вырывается хриплый, бессильный звук, не то вздох, не то стон. Как в двенадцать лет, когда после драки с пацанами со старшего двора я заперся в ванной и трясся от ярости и унижения, не позволяя себе заплакать. Та же самая, детская беспомощность перед последствиями собственного безрассудства.

Работа. Мысль приходит как спасательный круг. Я сажусь в кресло, открываю ноутбук. Экран загорается резким светом, выхватывая из темноты разбросанные бумаги. Папка «Важно!». Письма. Графики. Мир, где все измеряется цифрами и сроками, где нет этой всепоглощающей, белой тишины, способной стереть человека.

Я тычу пальцем в клавишу, чтобы открыть почту. Палец соскальзывает, делает опечатку.

Отлично. Я уже не могу попасть по кнопке «Enter». Браво.

Пытаюсь стереть, но дрожь в руке передается курсору на экране, и он дергается. Я с силой бью кулаком по столу. Тишина поглощает звук. Закрываю ноутбук, сегодня он мне не помощник.

Стук в дверь заставляет вздрогнуть все тело.

— Как ты тут? Живой? — голос Игоря за дверью глухой, беззлобный.

Открываю. Он стоит, занесенный снегом, смотрит на меня исподлобья, оценивающе.

— Дышу, — выдавливаю я.

— Пурга отыграла. Дорогу к дому Романа расчищают. Можешь ехать, там пес, наверное, с ума сходит.

Я киваю. Игорь делает вид, что уходит, но на середине коридора разворачивается, словно что-то вспомнив.

— Характер у Натальи, как бульдозер. Через стены проходит. Идиотка, одним словом. — Он качает головой, но в его тоне слышится уважение. — Только вот… эту идиотку тут все за свою считают. Потому что не бросит. Как мужа схоронила, так за двоих теперь Ваньку. Не просто ей, но держится.

Он прищуривается, оценивая мою реакцию.

— А ты, москвич, сегодня тоже себя показал. Уважуха. Только думать надо, у нас по-другому не выжить.

И, усмехнувшись чему-то своему, скрывается за углом, оставив меня гадать, сделал он мне комплимент или просто констатировал факт. Я выхожу на улицу. Ночь теперь черная, звездная, морозная. Воздух режет легкие, но дышится на удивление легко. Следы моего «Бурана» уже почти замело, лишь бугристая колея ведет в темноту. Я смотрю на нее, и по спине снова пробегает холодок. Не страх, а осознание. Оно приходит запоздало, тяжелым холодным камнем ложась под ребра.

Я мог остаться там. Она — тоже. И тогда мальчишка с синими глазами и блокнотом про оленей…

Мысль обрывается сама, не желая договаривать. Она слишком тяжелая.

Я достаю ключи от машины Якута и еду по едва прочищенной дороге. Дом Романа возникает как темный силуэт на фоне снежного поля. И на крыльце беспокойная тень Байкала.

Он не лает. Как только я вхожу в калитку, он срывается с места и бежит ко мне, тяжело дыша, и, подбежав, тычется мокрым носом мне в колени, в живот, скулит тонко-тонко, виновато и радостно одновременно. Я стою и принимаю этот шквал, не отталкиваю его. Байкал вдруг решает, что обниматься — это борьба, и валит меня боком в снег.

Я падаю, чертыхаюсь, а он лижет мне лицо так, будто я редкий деликатес.

— Да все, все… Герой ты, а не я, — бормочу я, отплевываясь от снега и собачьей слюны. Мой страх собак кажется сейчас детской глупостью.

Пес прижимается всем тяжелым, теплым телом, его голова тяжело ложится мне на живот. Я глажу его за ухом, чувствую под пальцами быстрый пульс. Мы оба немножко дрожим. Он от возбуждения, я от чего-то другого.

— Дурак я, — говорю тихо, не ему, а себе. — Нет, полнейший идиот.

Байкал просто тяжело вздыхает, закрывая глаза, будто соглашаясь.

Вернувшись в дом, я не зажигаю свет. Опускаюсь в кресло в гостиной и смотрю, как тусклый свет уличного фонаря за окном бродит по комнате, касаясь вещей, хранящих следы чужой жизни. В этой полутьме, где очертания мягкие и неявные, в памяти с пугающей четкостью проявляется ее лицо. Но не то, привычно суровое, которое я уже успел запомнить. Совсем другое. Лицо, с которого наконец сошла вся броня, обнажив бледную кожу, тени под глазами и тихую, детскую беспомощность. И тот самый вопрос, прозвучавший не голосом, а почти шепотом, будто не хватило сил выговорить: «Почему?»

Ответа у меня для нее нет. Но для себя я понял, что не сделал это ради нее. Я сделал это, потому что не смог вынести иного варианта. Потому что страх перед ее смертью и перед своим малодушием оказался сильнее страха перед пургой. Это был побег, а не подвиг.

Тело требует простых, ясных действий. По привычке я говорю в тишину:

— Алиса, поставь чайник.

Тишина отвечает так убедительно, что мне становится неловко даже перед этим молчаливым чайником. Я смотрю на эмалированную махину, стоящую на плите, как на предателя.

— Ну, конечно. Тут даже умный дом не выжил бы, — констатирую я вслух, и от звука собственного голоса в пустом доме становится смешно.

Я иду на кухню, рукой включаю свет, наполняю чайник водой из-под крана и ставлю на газовую плиту. Щелчок конфорки, синее пламя. Беру большую кружку с оленями, насыпаю заварку. Руки больше не дрожат. Пальцы уверенно держат ложку, крышку чайника.

Чайник начинает шипеть, затем завывать. Я, наливая кипяток, обжигаю палец и тихо матерюсь. А потом улыбаюсь.

Спасибо, что живой, как говорится. И она живая… Для одного дня более чем достаточно.

Глава 15. Наталья

— Наталья Петровна, вы бы полежали, — говорит Надежда Павловна, глядя на меня поверх очков. У нее оправа строгая, черная, и взгляд поверх нее всегда выходит осуждающим, даже когда она просто интересуется моим самочувствием. — С переохлаждением не шутят, и давление скачет.