Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

— Наташ, милая, я в Якутске! — перебивает она. — У внучки маленькая температура, я на пару дней приехала помочь. Ты как? Ваня?

Все. В голове пустота. Все варианты, все запасные выходы, как по закону подлости, один за другим гаснут. Ребенка оставить не с кем. От слова — совсем.

И тут, как назло, из самого темного угла подсознания выползает неприятная и скользкая мысль, от которой мороз по коже.

Марк.

Нет. Ни за что. Абсолютно нет. Я даже озвучиваю это вслух в пустом салоне, чтобы прогнать идею:

— Не может быть и речи.

Но мысль не уходит. Она обрастает аргументами, как ледяной ком. Он сейчас в теплом кабинете. Он не пьян, он не псих. Он, конечно… нелепый. Безответственный? Возможно. Но явно не злонамеренный. Роман доверяет ему свой дом, называет его надежным парнем. И… он не выглядит тем, кто обидит ребенка. Скорее тем, кого ребенок заткнет за пояс в словесной перепалке.

Это плохое решение, даже отвратительное. В животе холодеет, будто я проглотила кусок льда. Оставить сына с чужим мужчиной. С тем, который вчера не смог справиться с печкой. Меня подташнивает от одной мысли, но вариантов нет.

— Не на сутки, — говорю я себе жестко, вслух, устанавливая правила. — На два часа максимум. Я доеду, прооперирую, и сразу назад. Он будет в кабинете. Рядом люди, целая бригада. Если что, любой из наших подстрахует, заглянет.

Это звучит уже почти убедительно. Я не оставляю Ваню одного с ним. Я оставляю его в охраняемом рабочем комплексе, где десятки людей, которые знают и меня, и его. А Марк… будет просто формальным взрослым в комнате рядом. В роли сиделки. Дорогой, раздражающей, но временной сиделки.

Я выдыхаю, решение принято. Оно мне не нравится, оно противно каждой клетке моего материнского существа, но другого у меня сейчас нет.

Забираю Ваню из садика. Сегодня он особенно оживленный, розовощекий, пахнет детством и печеньем.

— Мама, а мы сегодня будем лепить из пластилина?

— Позже, солнышко. Сначала тебе нужно немного побыть у меня на работе. Там будет… один дядя. Он с тобой посидит.

— Какой дядя? — Ваня смотрит на меня большими глазами.

— Дядя Марк из Москвы. Друг дяди Ромы.

— Тот, что с Байкалом гулял? — глаза у Вани становятся круглыми от восторга и любопытства.

— Да, тот самый. Ты будешь сидеть с ним в кабинете дяди Ромы, рисовать. А я быстро съезжу по делу и вернусь.

Я стараюсь говорить максимально спокойно, но внутри все сжато в тугой, болезненный узел.

Везу Ванечку обратно в «АрктикАгро». Веду за руку в кабинет Романа. Марк сидит за компьютером, на экране какие-то графики. Он поднимает на нас взгляд, и в его глазах — сначала удивление, потом мгновенная оценка ситуации. Умный, черт бы его побрал. Он все понимает без слов.

— Марк, — начинаю я, не давая ему заговорить первым. — У меня экстренный вызов на дальнее стойбище. У оленя заворот. Ребенка оставить не с кем. Вы побудете с ним? Не больше двух часов.

Марк медленно откидывается в кресле, его брови ползут вверх.

— Я… с ребенком? — он произносит это так, будто я попросила его провести операцию на сердце.

— Он будет рисовать. Вам нужно только быть в этом кабинете. Если что, за стеной полно людей. — Я ставлю на стол Ванин рюкзак с красками и блокнотом. — Ваня, веди себя хорошо. Я скоро.

— Наталья, — голос Марка звучит слишком спокойно. — А почему ехать должны именно вы? Разве у вас нет смены, помощников? Как говорят, незаменимых людей нет.

От этих слов меня будто обжигает. Он не понимает. Не понимает ничего. Ни про ответственность за жизни, которые от тебя зависят, ни про то, что ты не просто «сотрудник», а последняя инстанция, когда на кону смерть живого существа.

Я не отвечаю сразу, просто долго смотрю на него.

— Для этого оленя, — произношу я медленно, — я незаменима. И если я не поеду, он умрет.

Я вижу, как он сжимает губы. Хочет парировать, но Ваня тянет его за рукав:

— Дядя Марк, а вы умеете рисовать оленей?

Марк смотрит на мальчика, потом на меня. В его глазах полная беспомощность, и что-то еще… раздражение, смешанное с вызовом.

— Хорошо, — говорит он наконец. — Два часа мы рисуем оленей.

Я наклоняюсь, целую Ваню в макушку, чувствуя, как сердце разрывается на части.

— Слушайся дядю, — шепчу ему. — Я очень быстро.

И ухожу, не оглядываясь. Потому что, если обернусь и увижу большие, доверчивые глаза сына, ноги прирастут к полу.

На улице уже заметно стемнело. Ветер крепчает, тянет с севера, предвещая недоброе. Я завожу УАЗ и выезжаю на трассу. В радиоэфире диспетчер передает: обещают усиление ветра до штормового, снегопад, пургу к ночи.

«Успею, — упрямо думаю я, прибавляя газ. — Прооперирую и сразу назад. Точно успею, не в первый раз».

На дальнем стойбище все оказывается хуже, чем я ожидала. У Чемпиона не просто заворот, а заворот, осложненный перитонитом. Операция в полевых условиях, при свете керосиновой лампы и в стужу, затягивается. Я работаю на автомате: разрез, поиск перекрученного участка кишки, резекция, анастомоз, промывание брюшной полости. Каждая минута на вес золота, и не только для оленя.

Когда я накладываю последний шов и ввожу антибиотик, небо уже становится свинцово-черным. Снег идет не хлопьями, а колючей, горизонтальной метелью. Настоящая, нешуточная пурга.

— Наталья Петровна, оставайтесь ночевать, — уговаривает меня Семен Чингис, указывая на теплую ярангу. — До поселка сейчас — самоубийство. Дорогу уже за полчаса замело так, что и на оленях не пройти.

— Я проскочу, — говорю я, уже упаковывая инструменты. Голос звучит хрипло от усталости. — Мне нужно обязательно вернуться. Там ребенок остался.

— Да позвоните, предупредите! Пусть переночует у пастухов…

— Не уговаривайте, — перебиваю я его. — Я проскочу, Семен. Не в первый раз.

Он качает головой, но не спорит. Здесь все знают мой характер. Знают, что переубеждать бесполезно.

Я выезжаю на трассу. Вернее, на то, что было трассой три часа назад. Теперь