Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

Не уверена.

Вру. Уверена. Не случайно.

Я помню, как он смотрел на меня потом. В ледяном баре, когда мы облизывали эти дурацкие «мартышки» втроем, как три идиота, и я ловила себя на мысли, что не помню, когда в последний раз так дурачилась. В комнате с сертификатами, когда он сказал свое «спасибо, что напомнили, как это — просто быть».

И сейчас, перед тем как уйти, когда сказал «отдыхали бы больше».

Забота? Простая вежливость? Или что-то еще?

Внутри разливается что-то теплое, совершенно неуместное в машине, где за бортом минус тридцать. Щекотное. Как будто бабочки, только северные, мохнатые, с толстыми шубками и валенками, копошатся где-то в районе солнечного сплетения. Топчутся, ерзают, мешают сосредоточиться.

Я морщусь и давлю это чувство педалью газа в пол. Руль вибрирует под пальцами.

С ума сошла? Совсем?

Наталья, ау. Ты серьезно? Москвич, который через несколько дней улетит обратно к своим советам директоров и пресс-релизам. К своим роботам и программам. Останется от него только запах дорогого парфюма в машине и дурацкий сертификат, который он, наверное, выбросит по прилету.

Я представляю его в Москве. Офис с панорамными окнами на весь этаж. Дорогой костюм, который сидит как влитой. Чашка кофе на вынос из кофейни, где бариста помнят всех постоянных клиентов по именам. Бесконечные звонки, встречи, графики, дедлайны. Метро, пробки, рестораны, где подают еду маленькими порциями на больших тарелках.

И рядом с этой картинкой сегодняшний Марк. В съехавшей набок шапке, счастливый, заснеженный, с ледяной «мартышкой» в руке и глазами, полными восторга.

Две разные вселенные.

И моя вселенная — здесь. В этом морозе, который для него испытание, а для меня — просто погода. В этом снегу, который ему кажется бесконечным и враждебным. На этой земле, где люди не притворяются, потому что притворяться здесь бесполезно — мороз быстро снимает все маски.

Я сжимаю руль крепче. Пальцы в перчатках ноют от напряжения.

В голову лезет воспоминание, которое я гоню от себя уже три года. Но сегодня оно особенно настырное. Пробивает все защиты, как ледокол сквозь тонкий лед.

Мой Сергей.

Три года назад. Верхоянск.

Обрушение шурфа.

Так это записали в отчетах. Сухо. Технически. Почти безлично. Будто не человек там остался навсегда, а просто произошел несчастный случай на производстве.

На самом деле все было иначе.

Я помню тот день по минутам. Помню, как Сергей утром пил кофе на кухне и говорил, что крепь нужно усиливать. Что грунт ведет себя странно — мерзлота, она же живая, она дышит, двигается, предупреждает, если ее не слышат. Что спешка — плохой советчик, когда работаешь с вечномерзлыми породами.

Но сверху торопили. Сроки горели. Контракт висел на волоске. Инвесторы ждали результатов.

Инвестор из Москвы.

Куратор проекта тоже. Молодой, уверенный, с фразой «мы не можем позволить себе задержку», которая звучала как приговор. Он не спускался в шурф. Он стоял наверху, в теплой куртке, и смотрел на часы.

Когда грунт пошел, все случилось за минуты. Мне позвонили через полчаса. Голос в трубке был чужой, казенный: «Наталья Петровна, держитесь».

Потом были комиссии. Долгие, нудные, выматывающие. Формулировки. «Форс-мажор». «Непредвиденные геологические особенности». «Невозможность предотвратить».

Я читала бумаги и думала только об одном: мерзлота не бывает непредвиденной. Она всегда предупреждает. Скрипом, треском, движением. Ее просто не слушают.

Куратор проекта улетел в Москву через неделю. Я его даже не видела больше.

Зато я часто видела Сергея… во сне.

С тех пор я москвичей на дух не переношу. Не всех, конечно, не всех. Но когда вижу этот налет столичной уверенности, что мир подстроится, что сроки важнее людей, что можно поторопить саму землю — внутри все сжимается в тугой комок.

Но Марк другой?

Или он просто хорошо маскируется?

Я тру виски свободной рукой. Голова гудит от мыслей, от воспоминаний, от этого проклятого щекотного чувства, которое не желает униматься.

В машине тихо. Только мотор урчит и Ваня посапывает сзади. Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида — спит, привалившись щекой к стеклу. Рот приоткрыт, щека раскраснелась от тепла. На коленях все еще сжимает свой сертификат. Даже во сне не выпускает.

Сертификат… Я усмехаюсь. Марк свой тоже так бережно нес, как будто это не бумажка с ледяной печатью, а документ особой государственной важности. Прямо во внутренний карман положил, поближе к сердцу. Я обратила внимание на это.

Я вообще много замечаю в последнее время. Слишком много.

Телефон вибрирует на пассажирском сиденье. Коротко, один раз — сообщение.

Я смотрю на экран.

Роман: «Договор с инвестором подписан.»

В «Царстве вечной мерзлоты» сеть не ловит. Сообщение отправлено днем, но только сейчас дошло.

Я перечитываю его два раза. Потом третий. Коротко выдыхаю, и этот выдох получается слишком громким в тишине салона.

Договор подписан.

Это значит, работы прибавится вдвое. Это значит, новые проекты, новые отчеты, новые планерки, новые согласования. Я должна обрадоваться. Это же хорошо для поселка, для людей, для дела, для всех. Роман старался, выбивал этот договор, ночей не спал.

Но почему-то внутри вместо радости — глухая тоска.

Потому что договор подписан. Потому что работы станет больше. Потому что Марк улетит через несколько дней…

И правильно. Так и должно быть.

На светофоре загорается зеленый, я нажимаю на газ и еду дальше, стараясь не думать о том, почему от этой мысли становится холодно внутри. Холоднее, чем за окном.

Я паркуюсь во дворе, выключаю двигатель и несколько секунд сижу неподвижно. Слушаю, как тикает остывающее железо. Смотрю на звезды — они сегодня яркие, крупные, как алмазы, разбросанные по черному бархату неба. Такие звезды бывают только здесь, в настоящем морозе, когда воздух становится хрустальным и прозрачным.

Потом поворачиваюсь к Ване.

— Ванюш, приехали.

Он не просыпается. Сопит, чуть