Рассвет ярости и гнева - Мелисса Рёрих

Ее глаза резко распахнулись, и она отпрянула от его прикосновения.

Что ему с ней делать?

С этой дикой, неукротимой, хаотичной сущностью, которая никогда не делала, как велено. И не может стать той, кем должна была быть?

Что ему с ней делать?

С той, кто не может разгрести собственное дерьмо и вечно нуждается в спасении?

Что ему с ней делать?

С Источником, который не способен подчиниться? С той, от кого ждут, что она все поймет, но при этом ничего не объясняют?

Из ее губ вырвался глухой, мрачный смешок. Звук, окрашенный безумием, завладевшим ее душой.

Ему стоило бы спросить, что она собирается делать со всеми ними.

— Блядь, — пробормотал Лука. — Я не это имел в …

Но она уже уходила от него, направляясь в сторону ванной.

Холодная плитка пола в ванной помогла ей почувствовать опору. Она обернулась и посмотрела обратно в спальню. Лука не сдвинулся с места, но его глаза сузились, когда она выдержала его взгляд.

Затем она захлопнула дверь.

Подойдя к туалетному столику, она увидела свое отражение. Ее фиолетовые глаза светились, и она не знала, как заставить их перестать. Не знала, хочет ли теперь вообще этого. Столько лет ей твердили, что нужно научиться это контролировать. Столько лет она этого боялась. Столько лет считала себя слабой из-за того, что не могла это покорить. Но, может быть…

Она подняла руку, и свет собрался в ладони, а среди него закружились золотые и серебряные блестки. Вспышки молний. Буря в ее руке.

Может быть, в конце концов, все они ошибались.

Не отрывая взгляда от своего отражения, она улыбнулась. Впервые за все свои годы она позволила себе принять то, кем была в самой своей сути. Она не станет меняться ради других. Не будет подавлять свой свет или отрицать свою тягу к тьме. Не станет съеживаться и позволять другим спасать ее.

Она стянула рубашку через голову, а затем сбросила свободные штаны, оставив их лежать на полу. Затем шагнула в душ, включила воду и позволила горячей струе омывать себя.

«Что мне с тобой делать?»

Это говорил Декс.

Это говорил Теон.

Это говорил Лука.

Они ничего с ней не сделают. Ни хера не сделают. А вот она?

Она готова исполнить свое предназначение. По-своему.

— Рада видеть, что ты на ногах, дикая ярость, — произнес Тристин, и в его голосе звучали легкие, игривые нотки, когда Тесса вошла в просторную гостиную.

Тесса встретилась с ним взглядом, но ничего не сказала. Ни намека на улыбку, ни приподнятой брови. И она заметила, как его легкая улыбка дрогнула и померкла.

Лука ждал ее, когда она вышла из ванной. Когда Тесса появилась, с ее волос все еще капала вода, и она была абсолютно обнаженной. Никто из них не проронил ни слова. Он лишь указал на сверток одежды, брошенный на стол. Там оказались леггинсы, свитер и нижнее белье. Носков и обуви не было. Впрочем, она бы их все равно не надела. Потом она последовала за ним вниз по лестнице, туда, где собрались все остальные: Разик и Элиза, Сиенна и Джиа, Тристин и Ксан.

Пронзительные сапфировые глаза старшего из мужчин внимательно следили за ней. Точно так же, как он делал всегда, сквозь панель зачарованного стекла. На шее у него по-прежнему был белый каменный ошейник. Похоже, никто так и не придумал, как его снять.

Из-за затянувшегося молчания Тристин покосился на Луку:

— Она вообще хоть что-нибудь сказала?

— Ни слова, — коротко бросил Лука, проходя мимо нее.

Тристин на мгновение замялся, а потом осторожно спросил:

— А по связи?

— Тишина от обоих, — последовал ответ. Мрачный и лаконичный, как и двое других мужчин в этой комнате.

Тристин снова повернулся к Тессе, и прежняя шутливая интонация исчезла из его голоса, уступив место чему-то более мягкому. Более доброму.

Осторожному.

— Тут есть еда, Тесса, — сказал он. — Но если хочешь чего-то другого: я могу это устроить.

Она медленно подошла к угощению, разложенному вдоль стены: фрукты и хлеб, пончики и крекеры, разные джемы, мясная нарезка и сыры.

Тристин возник рядом с ней и протянул чашку дымящегося кофе. Она снова подняла на него взгляд. И он тихо, только для нее, произнес:

— Да ладно тебе, дикая ярость. Это жест примирения.

Как будто чашка кофе могла что-то исправить. Исцелить вот это все. Исправить хоть что-нибудь.

Но она все равно взяла ее. Горячая чашка согрела ладонь, пока Тесса потянулась за крекером и откусила кусочек.

— Оставь ее в покое! — раздался голос Луки с другого конца комнаты, где он устроился в кресле, закинув лодыжку на колено и прижав пальцы к виску. — Ей не нужна эта опека. Если хочет вести себя как ребенок и всех игнорировать — пусть.

Он, наверное, ждал, что она вспыхнет. Хоть как-то отреагирует. Но она даже не стала смотреть в его сторону. Тесса просто поставила чашку и набрала на маленькую тарелку немного еды. Если он хочет вернуться к тому, какими они были раньше: она не против. Он — угрюмый козел, а она…

Что ж, она не вернется к той, кем была прежде, но если он хочет притвориться, что между ними никогда ничего не было, она подыграет.

Схватив чашку кофе, она отошла к окнам, поставила посуду на приставной столик и уставилась наружу, откусывая кусочек пончика. Серое небо кружило снежной метелью: вихрь снежинок и льдинок опускался на землю. Снег должен был идти все реже по мере приближения весеннего равноденствия, но погода оставалась холодной и унылой.

Тесса не замечала тяжелого молчания, опустившегося на комнату, пока Тристин не кашлянул, слегка прочистив горло:

— Прошло уже две недели с тех пор, как мы…

— Выкрали ее из камер Пантеона? — подсказала Сиенна.

— Пожалуй, можно и так сказать, — пробормотал Тристин.

— А как еще это назовешь?