Ужасный - Грир Риверс

Лезвие бритвы звякает о цепочку, и ткань спадает в сторону, обнажая ее мягкий живот. Она закрывает лицо и хлопает глазами, не позволяя мне увидеть какие-либо эмоции на ее лице. Когда она начинает напевать, я хмурю брови, но продолжаю.

— С...священник.

Я срываю ткань с ее плеч. Мои глаза расширяются при виде пятнистой кожи, и я отшатываюсь, как будто это обожгло меня.

Темно-красные отметины пересекают правую сторону ее груди и шеи и исчезают под макияжем. Верхняя половина ее тела была разорвана, причем некоторые участки были более фиолетовыми, чем другие, как будто ее проткнули, и эти раны были глубже других.

— Черт возьми, dolcezza, кто это с тобой сделал? — жар разливается по моему лицу и спускается вниз по шее. Каждый мускул в моем теле хочет бороться с тем, кто — или что — сделал это с ней так давно, но мои пальцы нежны, когда они касаются болезненно выглядящих шрамов. — На этот раз тебе от этого не отвертеться.

Ее напев становится громче, чем ближе я подхожу, и как только я осознаю этот факт, я останавливаюсь в воздухе. Мелодия, которая годами разрушала мои мечты, всплывает на передний план в моем сознании.

— Эта песня...

В уголках ее глаз блестят слезы, и она глубже опускается на колени, дергая за цепочку. Ее рукав спадает до бицепса, и мой взгляд привлекает вспышка темно-фиолетового цвета.

Мои глаза расширяются при виде татуировки, которую она так тщательно скрывает. Я провожу пальцами по ее татуированному предплечью, где медуза шипит на меня с клумбы фиолетовых тюльпанов. Ее потрясающее каменное лицо удивительно похоже на лицо Тэлли, а ее пронзительные желто-зеленые глаза, кажется, наблюдают за мной даже под таким углом. Змеи извиваются при освещении, пять из них залиты цветом, в то время как остальные представляют собой пустые контуры по обе стороны от одной белой змеи. Дизайн прекрасен, и я не сомневаюсь, что она его нарисовала...

Мое сердце замирает, когда я наконец понимаю, на что смотрю, и голос Рейза эхом отдается в моей голове.

«Клиент хочет татуировку медузы… многие жертвы сексуального насилия делают ее как символ своего выживания.»

— Татуировка в виде медузы? Тэлли… зачем тебе это?

Она застывает передо мной, но не убирает руку.

— Звучит так, будто ты уже знаешь. — Она бросает мне вызов, провоцируя сказать что-то не то. В моей голове бушует только одна мысль, и я едва узнаю собственный голос, когда выдавливаю свой вопрос.

— Кто?

— Ты знаешь, кто. Ты узнал об этом вчера вечером за ужином.

Судья.

— Талия?

Она качает головой и снова начинает нашептывать песню. Каждый куплет становится громче, но мне все равно приходится напрягаться, чтобы расслышать его, пока внезапно мне не перестают быть нужны слова. Я их знаю.

Я слышал, что только один человек использовал эту песню как спасательный круг, щит, когда все было невыносимо. Но та маленькая девочка мертва. Разве нет?

Черт. Что, если...

— Тэлли, милая, ответь мне. Кто это с тобой сделал? — Я уже знаю ответ. Последствия воют и вопиют у меня в голове. — Почему... почему ты вчера остановилась у могилы той девочки?

Она медленно поднимает голову, ее глаза полны боли, которая отдается у меня в груди. Воспоминания сталкиваются с настоящим, заполняя пробелы, которые я затемнил из-за травмы, боли и стыда. Я вернулся в ту спальню, пятнадцать лет назад, планируя побег с девчонкой без имени. Но теперь я это знаю, не так ли?

— Кьяра?

Она резко качает головой.

— Я не...…Я не та девушка...

— Кьяра...

Она снова напевает песню, но я произношу слова вслух.

— Дворецкий, горничные, садовник… Водитель, капо и священник… Судья...

Ее глаза распахиваются и умоляюще смотрят на меня, когда она продолжает:

— Крестные мать и отец...

— Я умоляю их уйти.

— Тэлли, любовь моя, что, блядь, я наделал?

Я пытаюсь расстегнуть наручники на ее руках и ногах, освобождая ее от цепей, в которые я ее заковал. Когда я быстро беру ее на руки, я задеваю тележку позади себя и приземляюсь у холодной стенки холодильника. Пытаясь успокоить нас обоих, я прижимаю ее к своей груди. Мои движения замедлены, тяжесть ее откровений делает меня вялым. Невероятно, но после всего она обнимает меня и утыкается головой мне в шею. Ее слезы обжигают мою кожу и проникают прямо в душу.

— Дворецкий, горничные, садовник, водитель...

— Ш-ш-ш. Все в порядке. Я держу тебя, Кьяра...

— Это не мое имя! — шипит она и отталкивает меня.

Ее отказ происходит так быстро, что я даже не замечаю, что она ушла, пока холодный пустой воздух не ударяет меня по коже. Моя грудь болит с каждым дюймом, который она прокладывает между нами. Расстояние ослабляет невидимую хватку, которой она держит струны моего сердца.

Она смотрит на меня красными глазами.

— Это не мое имя. Нет... больше нет.

— Хорошо. — Я поднимаю руки вверх. — Прости, я просто в шоке. Черт возьми, я думал, ты мертва. Что случилось...

— Что случилось? — Из ее груди вырывается натянутый смех, но по щекам текут слезы. Ее взгляд останавливается на чем-то, лежащем на тележке рядом со мной, и она хватает это со стола. Она указывает на меня острым концом лезвия ножа, который, как я видел, она использовала по крайней мере против двух своих врагов. Яд пропитывает каждое слово.

— Матерь Божья, спаси меня от эгоистичных мужчин с короткой памятью. Случилось то, что я не умерла. Я выжила с воспоминаниями обо всех, кто причинил мне зло, их голосах, их лицах, их запахе, моих эмоциях, всем, что безостановочно крутилось в моей голове. Единственное, что спасло меня, — это заставить их замолчать с помощью правосудия.

— Твоя песня... Вот почему ты начала все это с дворецкого.

— Он не накормил меня. Горничные проигнорировали меня. Садовник... Садовник развлекался за мой счет...

— Какого хрена? — я рычу, но она заглушает меня.

— А потом у него хватило наглости сдать меня, что чуть не убило меня в процессе. Водитель сбил мою мать.

— Что? Почему?

— И все потому, что твой отец и твой больной отчим захотели купить магазин моего отца. — Она вздрагивает от этого предложения, как будто наконец осознает, где находится. — Этот магазин.

— Твой отец был мясником? — мое сердце замирает, и я вижу, как белеют костяшки ее пальцев, когда она сильнее сжимает нож.

— Мне никогда не разрешали навещать его на работе. Он сказал, что здесь, внизу, водятся монстры, из-за которых мне будут