Спасая Винсента - Джоан Фернандес

Йо рассмеялась. Да, времена действительно изменились. Словно угадав ее мысли, Воллар поинтересовался:

– Если позволите спросить, сколько работ вам удалось продать?

– Девяносто девять – после смерти Тео.

– Вы проделали огромный путь, – сказал он с восхищением.

Это была чистая правда. Словно разглядывая старую фотографию, Йо почувствовала внезапную нежность к той растерянной вдове, которой она была когда-то. Та молодая женщина и нынешний арт-дилер, стоявшая сегодня в переполненном зале, были совершенно разными людьми. Йо перевела взгляд на Воллара, наблюдавшего за публикой, и его присутствие неожиданно воскресило в памяти образ Рольфа. С тех пор как их пути разошлись в Роттердаме, о нем не было ни слуху ни духу.

Воллар продолжил расспросы:

– Вы слышали о судьбе Жоржа Рольфа?

Йо молча покачала головой, плотно сжав губы. Нет, не станет она добивать лежачего, не расскажет о его странном поведении год назад.

– Что ж, теперь он за решеткой. Лет на двадцать, если верить слухам. Попался на краже работ того самого нового дарования – Пабло Пикассо. – Воллар коротко рассмеялся. – И знаете, учитывая «проницательность» Рольфа в выборе художников, я всерьез подумываю устроить Пикассо персональную выставку.

Йо представила Рольфа в грубой тюремной робе. И вдруг почувствовала нечто похожее на жалость.

Она окинула взглядом переполненный зал и с удивлением осознала, что не вспоминала о Рольфе уже несколько месяцев. Да, забыть о нем – вот идеальная месть. Сколько лет она боролась за то, чтобы Винсент не канул в забвение. Теперь же позволить самому Рольфу исчезнуть из памяти казалось высшей формой возмездия. Его власть над ней окончательно растаяла.

Из толпы появился малыш Винсент и уверенно направил к ним официанта с подносом, уставленным бокалами шампанского.

– Сюда, пожалуйста!

Когда каждый взял по бокалу, юноша вопросительно посмотрел на мать.

– Неужели это ваш сын? – спросил Шуффенекер, заметив этот безмолвный диалог. Он одобрительно хлопнул молодого человека по плечу. – Какой славный юноша! Безусловно, он должен праздновать вместе с нами!

Йо рассмеялась и кивнула, а малыш Винсент, счастливо ухмыляясь, наконец взял бокал. Ее сын и впрямь вырос прекрасным человеком. Годы тревог оказались напрасны – в нем не было и тени душевной неуравновешенности, и она была безмерно благодарна небесам за это.

– За ваш триумф! – провозгласили мужчины в унисон, поднимая бокалы.

– И примите наши поздравления, мадам Ван Гог, – добавил Воллар.

– За успех! – Йо сделала небольшой глоток, и от пузырьков шампанского приятно защекотало в носу. Мысленно она отметила, что ей следовало поправить его – теперь ее звали меврау Госсалк. Но в этот вечер быть «мадам Ван Гог» казалось уместным и даже правильным. Тео наверняка был бы счастлив разделить с ней этот момент.

Ночные часы словно ускользали сквозь пальцы. В двери музея непрерывным потоком вливались люди. Коэн появлялся и исчезал: временами он подходил к Йо и заботливо предлагал помощь, а потом вновь растворялся в толпе. Хотя роль Йо в продвижении творчества Винсента была общеизвестна – благодаря прессе, – общество по-прежнему искало поблизости мужчину, чтобы воздать ему должное, а потому Коэн сознательно держался на расстоянии. Она слышала, как он скромно принимал похвалы за проникновенное эссе о Винсенте и Тео, написанное для выставочного каталога, но, когда восторженные комментарии касались самой выставки, он твердо направлял людей к жене.

Расположившись между лестницей и выставочным залом, Йо намеревалась поблагодарить коллекционеров, предоставивших картины для экспозиции. Она хотела услышать первые впечатления гостей, входивших в зал, но вместо этого с головой окунулась в общение с простыми амстердамцами. Она радовалась, замечая скромные пиджаки и платья – знак того, что посетители воспользовались введенным ею льготным билетом «постоянного посещения», специально предназначенным для рабочих, которые могли приходить на выставку многократно. Как некогда утверждал критик Альбер Орье, простые и малосведущие люди понимали творчество Винсента лучше прочих. Свободные от бремени элитного образования и условностей, они со всей непосредственностью откликались на чувства, наполнявшие его работы. Йо пожимала одну за другой натруженные, шершавые ладони. Винсент был бы счастлив принимать таких гостей.

Сквозь толпу пробились Марфа и Анна.

– Как я рада вас видеть! – Йо обняла обеих.

– Ты отрада для уставших глаз, – Марфа отступила на шаг. – Бюссюм без тебя совсем не тот.

– Я так по вам скучала!

– Мне так жаль твоих родителей, Йо, – тихо произнесла Анна.

Лишь одной Анне было известно, что Йо наконец примирилась с семьей после десяти лет отчуждения. Вскоре после этого – в апреле – умер отец, а в июне за ним ушла и мать. Еще с начала года они знали о подготовке к большой выставке. Хотя увидеть ее им было не суждено, в конечном счете они поняли, почему дочь когда-то выбрала жизнь вдали от дома.

Благословение с привкусом горечи.

– Спасибо, – голос Йо дрогнул. Она пристальнее вгляделась в подругу. Что это за лучики вокруг глаз – неужели морщинки? – Боже мой, Анна, ты так изменилась!

Анна выпрямилась, излучая уверенность.

– Я и впрямь переменилась. Не даю Яну расслабиться!

Тем временем посетители продолжали прибывать, и толпа, подталкивая женщин к лестнице, становилась все плотнее.

– Мы стоим на самом проходе, – заметила Марфа, когда мимо них протиснулся мужчина с раскрытым каталогом. – Давай не будем отвлекать Йо от ее обязанностей.

Уже уходя, Анна обернулась и сжала руку подруги.

– Твои родители безмерно бы тобой гордились.

В тот миг Йо чувствовала, будто чаша ее счастья переполнена. Все, кто верил в нее, самые дорогие сердцу люди – все пришли поддержать ее в этот особенный вечер.

Следующие несколько часов Йо переходила из зала в зал, делая в каталоге пометки о состоявшихся продажах и интересе потенциальных покупателей.

Повернув за угол, она заметила Коэна, склонившегося к седовласой, оживленно жестикулирующей даме. В руке, у самого живота, он сжимал носовой платок – верный признак нервного напряжения. Вечный противник светских мероприятий, кишащих микробами и притворством, он теперь отыгрывал свою роль с такой самоотдачей, что у Йо сжалось сердце. Месяцы потребовались им, чтобы заговорить о его побеге. Но после примирения между ними вновь вспыхнуло то самое сладостное, почти медовое чувство, и Коэн поспешил извиниться, едва осознав простую истину: ему не нужно было соперничать с Тео за ее любовь. В сердце Йо хватало места для них обоих.

Коэн поймал ее взгляд через зал. Она увидела, как учтиво он раскланялся с дамой и направился к ней.

– Спаси меня, умоляю, – с комичным стоном произнес он.

Йо рассмеялась и взяла его под руку. Он нежно сжал ее пальцы.

– Скоро закрытие. Поднимемся наверх?

Конечно, она уже не раз обходила залы – еще во время развески картин. Тогда повсюду сновали рабочие,