Призраки не плачут - Ли Энн

невысказанных слов. Его пальцы запутываются в моих волосах, откидывая мою голову назад, когда его язык проникает в мой рот. Мои руки скользят вверх по его груди, по плечам, ногти впиваются в его кожу через рубашку. Я не знаю, пытаюсь ли я оттолкнуть его или притянуть ближе.

У него вкус кофе, и гнева, и всего того, по чему я годами притворялась, что не скучаю. Моя спина сильнее прижимается к машине, когда он придвигается ближе, одна рука опускается на мое бедро, в то время как другая глубже зарывается в мои волосы. У меня вырывается звук, наполовину протестующий, наполовину нуждающийся, и он проглатывает его, целуя меня сильнее, глубже, как будто пытается украсть каждое слово, которое я только что бросила ему.

От давления на мои губы стягиваются швы, и острая боль возвращает меня в себя.

Я вырываюсь.

— Не надо!

— Phare.

— Нет! — Мой голос снова срывается. — Ты не имеешь права называть меня так. И ты определенно не должен так целовать меня и вести себя так, будто у тебя есть право прикасаться ко мне. Чтобы… — Я сердито смахиваю слезы, текущие по моим щекам.

— Я никогда не переставал хотеть этого. — Я почти пропускаю его слова мимо ушей, он произносит их так тихо. — Я никогда не переставал хотеть тебя.

— Тогда почему ты прогнал меня? — Я не могу не спросить.

Его ресницы опускаются, прикрывая глаза.

— Потому что я не мог смотреть, как ты пытаешься спасти кого-то, кто не хочет, чтобы его спасали.

— Это был не твой выбор.

— Это был единственный выбор, который у меня был! — Он повышает голос, и головы поворачиваются к нам на парковке. — Я тонул, Лили. А ты все пыталась бросить мне спасательный круг, которого я не заслуживал.

— Вот что такое любовь! — Я снова толкаю его, слезы текут быстрее. — Это быть рядом, даже когда больно. Это борьба, когда другой человек не хочет бороться за себя. Это…

— Это наблюдать, как кто-то, кого ты любишь, разрушает себя? — Его смех низкий и горький. — Это то, что ты действительно хотела сделать, Лили?

— Я хотела, чтобы ты впустил меня. Я хотела, чтобы ты поверил, что я достаточно сильна, чтобы справиться с тем, с чем столкнулся ты. Я хотела… — Мой голос дрожит, и я делаю паузу, чтобы сделать прерывистый вдох. — Я хотела, чтобы ты поверил, что любовь к тебе не была ошибкой.

Он смотрит на меня, а затем его грудь движется под моей ладонью, когда он делает глубокий вдох.

— Я умирал, Лили. — Теперь его голос тих. — Я умирал и не мог позволить тебе наблюдать, как это происходит.

Эти слова переворачивают что-то внутри меня. Еще одна гребаная метафора. Еще один способ оправдать тот факт, что он оттолкнул меня.

— Значит, вместо этого ты заставил меня смотреть, как ты исчезаешь, и позволил мне думать, что я ничего для тебя не значу? Это был лучший вариант?

— Это был единственный известный мне способ…

— Нет! — Я открываю дверцу машины. — Я не могу сделать это снова с тобой.

— Лили, подожди.

— Нет. — Я сажусь на водительское сиденье, все мое тело дрожит. Моя губа пульсирует. Я уверена, что у меня порвался шов. Но я не хочу тратить время на то, чтобы посмотреть в зеркало. — Держись от меня подальше, Ронан. Я серьезно. Просто… держись подальше.

На этот раз, уезжая, я не смотрю в зеркало заднего вида. Я не могу. Потому что, если я это сделаю, это может разрушить осколки моего сердца, которые у меня еще остались.

Глава сорок пятая

РОНАН

Я не помню, как садился в свою машину после того, как она уехала. Я не помню, как поворачивал ключ зажигания или выезжал со стоянки. Мои руки совершают движения — переключают, тормозят, ускоряются, — в то время как мой разум воспроизводит ее слова.

«Я хотела, чтобы ты впустил меня».

«Я хотела, чтобы ты поверил, что я достаточно сильна».

«Я хотела, чтобы ты поверил, что любовь к тебе не была ошибкой».

Вкус ее губ все еще у меня на языке, смешиваясь с медным привкусом крови из пореза. Мой рот горит от этого. Воспоминание о ее теле, прижатом к моему, обжигает мою кожу, вызывая лихорадку, которую я не могу стряхнуть.

Я еду без направления и цели, пока впереди не появляется старая фабрика. Памятник всему, чем я был… всему, что я потерял… всему, что я выбросил. Полый скелет из кирпича и стали, на месте которого я чуть не умер, стоит точно таким, каким я его помню — надгробием, отмечающим смерть того, кем я был раньше.

Мне не следовало быть здесь.

Но я все равно паркую машину и выхожу, ноги сами несут меня вперед, влекомый притяжением, которое я не могу отрицать. Дверь скрипит, когда я толкаю ее, ржавые петли сопротивляются движению, громче, чем семь лет назад, когда это место было моим единственным убежищем. Мой единственный дом. Безмолвный свидетель того, кем я становился.

Внутри по крошащемуся бетону тянутся тени, в каждом углу хранятся воспоминания, которые я годами пытался забыть. Сначала меня поражает воздух, густой и затхлый, с привкусом пыли и разложения. Температура сразу падает, становясь холоднее, чем на улице.

Мое тело знает это место. Помнит его так, как мой разум пытался стереть. Мои плечи автоматически сгорбились от холода. Мое дыхание становится поверхностным. Мои пальцы подергиваются, фантомные боли проносятся по нервам, которые еще не забыты.

Битое стекло хрустит под моими ботинками. Граффити покрывают стены, которые раньше были голыми, — теги и ненормативная лексика, которой здесь раньше не было. Но расположение не изменилось, и тени по-прежнему ложатся теми же узорами.

Сколько ночей я провел здесь, дрожа под украденными одеялами и считая вдохи до утра?

Впереди ждет старый офис. На какое-то время весь мой мир. Солнечный свет проникает сквозь разбитые окна, рисуя узоры на полу. Те же самые узоры, которые я раньше выводил дрожащими пальцами, пока боль и голод разливались по моим венам.

Воспоминания приходят быстрее с каждым шагом, накатывая на меня волнами, которые выбивают меня из равновесия.

Первый раз, когда Лили нашла меня здесь, горящего в лихорадке, мое тело выдавало все секреты, которые я пытался сохранить. Ее прохладные руки на моем лбу. Беспокойство в ее глазах. То, как она впихивала Тайленол мне в губы, шепча слова утешения.

Мои руки дрожали, когда я писал стихи на ее коже, пытаясь сказать ей все, что не осмеливался произнести вслух.