Призраки не плачут - Ли Энн

— Школьный совет очень серьезно относится к поведению наших учителей. — Каждое слово — тщательно нацеленная стрела. — Особенно тем, кто работает с впечатлительными молодыми умами.

— Вы репетировали эту речь перед зеркалом, Беверли? — Ладно, очевидно, я все-таки не собираюсь молчать. — Или ваша самоправедность приходит вообще без каких-либо усилий?

Она прищелкивает языком.

— Такая враждебность… Хотя, я полагаю, этого следовало ожидать, учитывая твою связь.

Я поворачиваюсь к ней лицом, гнев выжигает все остатки самообладания, которые у меня были.

— Ты ни черта обо мне не знаешь. Или о нем.

— Нет? — Ее улыбка язвительна. — Я знаю достаточно, чтобы усомниться в том, что тому, кто поощряет насилие средь бела дня, следует доверять общение с детьми.

— Все было не так, и вы это знаете.

— Правда? — Одна идеально вылепленная бровь приподнимается. — Весь город был свидетелем того, что произошло возле «Уилсона». Так же, как они увидели твою маленькую… демонстрацию возле коктейль-бара. — Ее губы изгибаются в жестокой улыбке. — Скажите мне, мисс Глэдвин, чему вы учите этих детей о последствиях, суждениях и морали?

Слабая хватка, которую я держу в руках, рушится.

— Вы действительно хотите поговорить о морали? Ладно. Почему бы нам не поговорить о том, как вы потратили годы, решая, кто в этом городе заслуживает искупления? Или то, как вы используете свое положение в школьном совете в качестве оружия? На самом деле, почему вы вообще в нем состоите? У вас больше нет детей школьного возраста. У вас вообще нет причин там присутствовать. — Я машу рукой, когда ее губы приоткрываются. — Не трудитесь отвечать мне. Я знаю ответ. Вам нравится разрушать жизни, потому что это подпитывает ваш комплекс Бога.

Краска заливает ее щеки, поднимаясь от воротника.

— Я защищаю наше сообщество.

Я фыркаю.

— Вы не защищаете ничего, кроме собственного эго. — Весь гнев и боль, которые я сдерживала годами, выливаются наружу. Мой голос повышается, разносясь по проходу. — Где была ваша защита, когда ему было семнадцать и он был бездомным? Когда он спал в заброшенных зданиях? Когда он голодал? Тогда вам было наплевать на чью-либо защиту. Вы заботились только о внешности. Так же, как и сейчас.

— Как ты смеешь!

— Нет! Как ты. — Меня трясет, адреналин бурлит во мне. — Ты стоишь там в своих туфлях за тысячу долларов и выносишь суждения о жизнях людей, хотя никогда не знала, что значит голодать или мерзнуть. Ты ни хрена не представляешь, каково это — терять тонущего человека или наблюдать, как избирательная мораль этого города уничтожает людей, которые больше всего нуждаются в помощи.

Беверли открывает рот, но прежде чем она успевает заговорить, раздается другой голос.

— Здесь какая-то проблема?

Ронан.

Я была так сосредоточена на Беверли, что не услышала его приближения. Но вот он здесь, стоит сбоку от нас, излучая едва скрываемую жестокость. Глаза Беверли сужаются.

— Что ж. — Она поджимает губы. — Полагаю, это подтверждает мою точку зрения относительно твоего суждения.

Я разворачиваюсь, мне нужно сбежать, нужно убраться подальше от нее и воздуха, отравленного ее ханжеским дерьмом. Я ухожу.

— Лили. — Голос Ронана преследует меня, пока я спешу по проходу. — Подожди.

Я игнорирую его, ставлю корзину на ближайшую полку и продолжаю двигаться, пока не оказываюсь снаружи. Я добегаю до своей машины прежде, чем он догоняет меня, но недостаточно быстро поворачиваю ключ в замке. Его пальцы сжимают мою руку, и он разворачивает меня лицом к себе.

— Отстань от меня!

— Нет. — Его хватка ослабевает, но он не отпускает. — Не в этот раз.

— Разве ты не причинил достаточно вреда? — Я высвобождаю руку, кожа горит там, где он прикоснулся ко мне. — Или ты пришел понаблюдать за последствиями и посмотреть, насколько основательно ты можешь разрушить мою жизнь в реальном времени?

Его челюсть щелкает, мышцы подергиваются.

— Это нечестно.

— Нечестно? — Я смеюсь, звук громкий и пронзительный. Движение вызывает укол боли в моей губе, стягивая швы. — Ты хочешь поговорить о честности? Я вот-вот потеряю работу. Все, на что я потратила годы, работая и создавая. И у тебя хватает наглости стоять здесь и говорить мне, что нечестно?

— Я никогда не хотел этого для тебя…

— Тогда чего ты хотел, Ронан? Потому что я чертовски уверена, что не знаю! — Слезы жгут мне глаза, и я ненавижу это. Я ненавижу то, что он может их видеть. Я ненавижу то, что спустя столько времени он все еще имеет надо мной такую власть. — Я никогда не знала. Ты так и не дал мне шанса понять, чего ты хочешь. Ты просто решил за нас обоих, что я не смогу вынести ту правду, которую ты скрываешь.

— Потому что ты не смогла бы справиться с этим. — Он подходит ближе, напряжение волнами исходит от него. — Ты не могла смотреть, как я разрушаю себя, как я становлюсь…

— Становишься кем? — Я презираю слабость в своем голосе. — Ты даже не дал мне шанса попробовать. Ты просто закрылся и оттолкнул меня. Ты заставил меня думать, что все, что было между нами, ничего не значит. Что ж, поздравляю. Ты получил, что хотел, Ронан.

— Ты действительно думаешь, что я этого хотел? — Он делает еще шаг, и я отступаю назад, пока не врезаюсь в свою машину. Металл холодит мне позвоночник. — Ты думаешь, мне нравилось причинять тебе боль?

— Не надо! — Я упираюсь руками ему в грудь и толкаю. Он не двигается. Это злит меня еще больше. — Не веди себя так, будто защищаешь меня. Ты защищал себя. Потому что это то, что ты делаешь, не так ли? Ты убегаешь. Ты прячешься. И отталкиваешь любого, кто осмеливается заботиться о тебе.

— Я сделал то, что должен был сделать. Я не собираюсь извиняться за это.

— Нет! — Я толкаю его снова, сильнее, мои ладони саднит от удара. — Ты сделал то, что было легко… Безопасно. Потому что, не дай бог, блядь, ты действительно впустишь кого-то внутрь и он увидит, что происходит за теми стенами, которые ты построил.

— Легко? — Теперь его очередь смеяться, весь такой острый и ломкий. — Ты думаешь, что все это было чертовски легко? Наблюдать, как ты отказываешься бросить меня, когда тебе следовало уйти? Наблюдать, как ты пытаешься исправить меня?

— Я никогда не хотела исправлять тебя! — Слова вырываются у меня из горла. — Неужели ты не понимаешь? Я хотела любить тебя! Но ты…

Теплые руки обхватывают мои щеки, и его рот накрывает мой. Боль пронзает мою губу, но буря других ощущений отталкивает ее. Поцелуй не нежный, в нем отчаяние и ярость, и годы