О бессмертных тенях - К. М. Моронова

надеялся, мы сможем поболтать о портале. — Кай заглядывает через край моей полки. Я кошусь на него. В его голубых глазах плещется это его вечное, неистребимое жизнелюбие.

— Утром, — бурчу я и, зевая, поворачиваюсь лицом к стене. — Уже очень поздно. Не у всех есть твой бесконечный запас энергии, Кай.

— Твоя правда. Ладно, но утром мы точно поговорим. — Кай толкает меня в плечо и сползает обратно на свою полку.

Я вздыхаю, но улыбаюсь.

Это куда лучше, чем спать в фойе. Спасибо, Кай и Мартин.

Свет, льющийся сквозь окно нашей комнаты, заставляет меня проснуться. Я несколько раз моргаю и зеваю. Который час? Я сажусь в постели и осматриваю комнату. Прошлой ночью я слишком сильно устал, чтобы обращать внимание на обстановку. Теперь, когда наступило утро и стало светлее, я вижу, что комната выдержана в той же эстетике, что и весь Дом «Космоса». Тяжелые темно-синие шторы свисают от потолка до самого пола, ложась на него пышными складками. У противоположной стены стоят два письменных стола, а весь пол укрывает большой фиолетовый ковер.

В памяти всплывают слова Кая, и я тихонько стону про себя. Долгие разговоры на самом рассвете — явно не мое представление о том, как нужно начинать утро. С другой стороны, именно благодаря Каю я вообще здесь, а не торчу в фойе.

С нижней полки доносится шуршание. Я приподнимаю бровь. Кай уже встал?

Я как можно тише заглядываю за край полки. Кай сидит, прислонившись спиной к перекладинам, и держит в руках какой-то листок — то ли фотографию, то ли записку. Мои темные волосы падают на лицо, когда я наклоняюсь еще ниже, свесившись головой вниз, чтобы получше его рассмотреть. Его лицо бесстрастно, а в голубых глазах застыла глубокая задумчивость.

— Что там у тебя? — спрашиваю я, всё еще вися вниз головой.

Кай переводит взгляд на меня, в его глазах еще чувствуется сон. Он пихает фотографию в карман.

— Ничего. Ты что-то рано.

Я вскидываю бровь. Странно, что он что-то скрывает от меня.

— Да, наверное, немного мандражирую перед очередным днем, полным всякого дерьма. Сам-то как, нормально спал?

— Почти не спал. Слишком сильно нервничаю. — Он на секунду умолкает. — Слушай, просто постарайся сегодня больше не убивать солдат, ладно? Дай им передышку на пару дней, чтобы они не ждали очередного психотического срыва, который ты там в себе вынашиваешь.

Ну вот, узнаю прежнего Кая.

— Да уж, я постараюсь, — я поднимаю голову обратно и прислоняюсь к стене, свесив ноги с края кровати. — Так как мы собираемся отсюда сваливать?

Кай молчит несколько секунд.

— Мы не можем уйти, Финн.

Я хмурюсь:

— Ты ведь в курсе, что Корвус уже вовсю соображает, как нам сбежать? — Он что, серьезно не хочет уходить? Мы не можем бросить его здесь… но и оставаться нельзя.

— Мы сдохнем там за один день. Ты разве не шел сквозь ту же метель, что и я? Или ты каким-то магическим образом знаешь дорогу домой? А как насчет того факта, что наш инструктор Дома может буквально одним касанием руки превращать людей в сраные скелеты? Я не собираюсь умирать ни сегодня, ни завтра, ни на следующей неделе. Давай не будем об этом, ладно? — бормочет Кай, поднимаясь с кровати.

— Ладно, но только не удивляйся, если Корвус засунет твою задницу в мешок, чтобы утащить с нами, — я спрыгиваю с верхней полки и приземляюсь рядом с ним.

— Постараюсь изобразить искреннее удивление, ну, чисто ради веселья, — язвит он и толкает меня локтем. Я вздыхаю. И почему я не удивлен, что он будет усложнять всё до предела.

Я ввожу Кая в курс дела и пересказываю наш вчерашний разговор с Каллосом.

Я упоминаю странную фотографию, которую видел в его кабинете, и то, насколько это болезненная для него тема. Кай слушает, его глаза так и блестят от новой информации. Сразу видно, что он обожает собирать компромат на всех и вся.

Кай снова заводит речь о потайной двери, и мы пускаемся в рассуждения о том, каково может быть её предназначение. Зачем нужен портал, ведущий на пляж? В Хейре таких пляжей отродясь не было. Может, это теплое побережье Фернестии? Есть ли в Алкроузе другие секретные порталы? Какие тайны они здесь скрывают? Мы находим на своих столах блокноты и набрасываем туда заметки и вопросы.

Солнце поднимается уже довольно высоко, когда мы приходим к выводу, что обязаны раскрыть секреты Алкроуза. От этого буквально зависит наше выживание. Какова общая картина? Зачем было брать нас всех в плен? Что это за испытания?

От долгой дороги у меня до сих пор ломит кости. Надеюсь, сегодня у нас будет легкий день.

В дверь резко и громко стучат. Я быстро пихаю свой блокнот обратно в ящик стола, а Кай взлетает на кровать и прячет свои записи под подушку. Я хмурюсь и удивленно приподнимаю бровь. Даже не помню, когда я в последний раз прятал что-то под сраную подушку.

— Что? — воинственно спрашивает Кай, скрестив руки на груди и сердито глядя на меня. — Я дома всегда так вещи прячу.

Ну конечно…

Дверь приоткрывается прежде, чем я успеваю сказать ему, насколько это нелепо, и на пороге появляется Каллос с двумя сложенными куртками в руках. Они матово-черные, и на них красуется тот же символ, что и на моей ладони — «Космос». В другой руке Каллос держит армейские ботинки для каждого из нас. Тоже матово-черные.

«У них вообще есть хоть что-то, кроме черного?» — мрачно думаю я. Всё вокруг такое угрюмое и депрессивное.

— Всё нормально. Я бы взял синюю, это больше мой цвет, — ляпает Кай, указывая на свои глаза. Я плотно сжимаю губы, чтобы не улыбнуться.

Каллос игнорирует его реплику.

— Надевайте это и выходите в гостиную. Через десять минут все Дома собираются на тренировочной площадке, так что поторапливайтесь. Перед тем как спуститься, я сделаю небольшое объявление. — Он швыряет ботинки на ковер и кидает каждому по куртке. Я ловлю свою без проблем, а вот Каю она прилетает прямо по лицу.

Каллос без лишних слов разворачивается на пятках, его золотистый хвост взмахивает в воздухе, и дверь закрывается.

— Ну, погнали. И помни: больше никаких убийств, — Кай бросает на меня строгий взгляд.

— Да знаю я, знаю, — бурчу я, встряхивая куртку.

Мы выходим из своей комнаты в новых тактических куртках и ботинках. Фернестийская одежда ощущается совсем иначе, чем та, что я носил в Навасике. Не хочется этого признавать,