Разрушенная гавань - Кэтрин Коулc

Но хотя бы я знал, что у него нет Саттон. Она спасется. Трейс не допустит другого исхода.

Маркус прижал пистолет к моему виску:

— Еще шаг и мой палец случайно дернется.

Трейс замер, но я видел, как холодная ярость затопила его зеленые глаза. Я не мог позволить себе отвлечься на это. Сейчас мне нужно было лишь одно.

Я посмотрел на Саттон. В ее взгляде застыл ужас.

— Беги, — выдохнул я.

Она сразу же замотала головой.

— Саттон, беги! — я вложил в эти слова всю силу, на какую был способен.

По ее щекам потекли слезы:

— Я не могу тебя оставить.

— Можешь. И сделаешь это. Ты пойдешь к нашему прекрасному мальчику, который сейчас злится, что ты нарушила правила в водяных прятках. И скажешь ему, что любишь его. И что я тоже люблю.

— Коуп... — ее голос сломался на моем имени, слезы лились еще сильнее.

— Ради меня.

— Господи, — зарычал Маркус. — Я пристрелю вас обоих, лишь бы не слушать этот сопливый бред.

Он перевел оружие на Саттон — всего на миг. Этого было достаточно. Я рванулся, сбив его с равновесия:

— Беги!

Саттон отступила назад и выбежала из амбара. И тогда я увидел его. Лишь на мгновение, но я узнал хмурый взгляд Энсона, который схватил ее и увел из зоны обстрела. Значит, помощь уже здесь. Больше, чем один Трейс. Мне оставалось только тянуть время.

Пистолет с глухим звуком ударил меня по лицу, перед глазами все поплыло. Маркус сжал мою рубашку:

— Ты за это ответишь.

— Бросай оружие, Маркус, — снова приказал Трейс. Со стороны его голос звучал равнодушно, но я знал: он ушел в то самое состояние, когда выключал все эмоции.

Маркус усмехнулся:

— Прости, Трейс. Но нет. Против тебя ничего не имею. Это твой гребаный брат заслуживает урока.

Его пальцы сжимались на моей рубашке все сильнее. Я чувствовал, как ярость пульсирует в нем волнами. Только вот я никак не мог понять, за что. Может, эта злость даст нам драгоценные секунды.

— Что я тебе сделал? — процедил я.

Глаза Трейса метнули предупреждение: не провоцируй.

— Что ты мне сделал? — Маркус натянул ворот так, что он давил мне на горло. — Ты украл у меня все.

Я нахмурился, пытаясь понять. Нас всегда сравнивали, да, мы вместе росли в спорте. Он был с соседнего города, мы часто играли на одних льдах еще детьми. Но мне всегда казалось, что у нас был паритет. То я лидировал, то он. Нас оба считали звездными новичками в Sparks.

Я понизил голос:

— Что я украл?

— Все должно было быть моим, — рявкнул Маркус. — Награда MVP в Тихоокеанской юношеской лиге. Ее дали тебе только потому, что твой отец и брат погибли.

Мое тело окаменело. Эта награда пришла через полгода после аварии. Тогда хоккей был моим единственным выходом. Я тренировался часами, терзая себя до изнеможения.

Теперь я понимал, что это было наказанием самому себе. Побегом, который никогда не спасал. И только Саттон с Лукой помогли мне вернуть радость игры. Вернуть отца ко мне через память о нем. Они воскресили его для меня.

Маркус отдернул пистолет, а потом так сильно ткнул им мне под подбородок, что кожа треснула, а зубы стукнулись друг о друга.

— А знаешь, что сделал мой отец после той церемонии? Избил меня ремнем так, что я неделями не мог сидеть и даже лежать на спине. А на следующий день выгнал обратно на лед. Сказал, что я должен быть как ты.

Мозг лихорадочно пытался собрать воедино все кусочки этой истории. Но я никак не мог уложить их в голове. Потому что все это не вязалось с человеком, которого я знал с детства. Уэстон Уорнер всегда был одним из тех родителей, кто первым хлопал меня по плечу и говорил: «Молодец!», когда я забивал гол. Он даже давал мне советы по броскам, делился опытом, накопленным за годы в профессиональном хоккее.

Но дело было не только в спорте. Уэстон входил в попечительские советы благотворительных организаций, собирал средства для юношеских хоккейных программ по всей стране, нередко спонсировал экипировку для детей из малообеспеченных семей в нашей лиге.

— Что? — скривился Маркус. — Не веришь, что папаша был монстром? Он отлично умел строить из себя хорошего парня. Прямо как ты.

Каждое его слово он подчеркивал ударом дула в мой подбородок:

— Улыбки для камер, а за закрытыми дверями — побои. Тебе он говорил, какой ты молодец, а мне — что я его главное разочарование.

От боли в его голосе у меня сжалось все внутри. Он не лгал.

— Знаешь, что он сказал мне на смертном одре? — голос Маркуса опустился до ледяного шепота.

Я не сразу нашел, что ответить.

— ЗНАЕШЬ?! — рявкнул он, встряхивая меня так, что Трейс вскинул пистолет, ища удобный угол для выстрела.

— Нет... — прохрипел я.

— Он сказал, что хотел бы хоть один день прожить, думая, что ты — его сын, а не я.

Господи. Его отец использовал меня, чтобы мучить собственного ребенка. Он мог быть монстром, но я был орудием в его руках.

— Мне жаль, — с трудом выговорил я, несмотря на ствол у горла. Но это была правда. Ни один ребенок не заслуживал того, что выпало Маркусу.

Маркус отдернул руку и ударил меня рукояткой пистолета по челюсти. Перед глазами поплыли круги.

— Тебе жаль? Ты такой же, как он.

Я попытался сосредоточиться, но мир раскачивался.

— Как он?

— Все думали, что он добрый, умный, щедрый. Деньгами завоевывал расположение людей. А какой он был на самом деле — никто не знал. Точно так же и ты. Все считают тебя золотым мальчиком. Летние лагеря, благотворительные сборы, наставничество для юных игроков. А на деле тебе плевать на команду и всех остальных.

Он резко втянул воздух и сжал мою рубашку еще сильнее:

— Я пытался показать им правду. Подкинул журналистам информацию, слил видео, где ты меня ударил. Хотел, чтобы все увидели, как ты обращаешься со своими.

Меня осенило:

— Ты сам спровоцировал ту драку.

— Я показал им, кто ты есть на самом деле, — прорычал он. — Но этого было мало. Не помог и анонимный донос о стероидах. Даже когда я подрезал тормоза у Тедди. Им все равно казалось, что ты святой. Это ведь из-за тебя он поехал в ту глушь — проверить, как ты держишься. И даже твое прощальное слово на похоронах они сожрали, как последние лицемеры.

Он сжал мою рубашку так, что она впилась мне