Разрушенная гавань - Кэтрин Коулc

Одна-единственная слеза скатилась по ее щеке:

— Я так обниму за это Саттон.

Я усмехнулся:

— Ей понравится.

— Ты собираешься сделать ей предложение? — спросила мама, и в её глазах вспыхнул совсем другой огонек.

— Мам, — с упреком произнес я.

Она рассмеялась и отпустила меня:

— Моя работа — совать нос не в свое дело.

— Я на ней женюсь.

В моих словах не было ни капли сомнений. Я знал, каким хочу видеть свое будущее. Саттон и Лука. Я хотел, чтобы они чувствовали себя в безопасности и любимыми. Чтобы у них была та семья, которую они всегда заслуживали.

Мама засмеялась:

— Даже не собираешься спрашивать?

Я усмехнулся:

— Я просто знаю. Знаю, что мы с ней судьба. Знаю, что мы все вместе дадим Саттон и Луке ту семью, которую они всегда искали. Дадим им ту самую любовь, которая не заканчивается, несмотря ни на что.

— Коуп, — прошептала мама, голос ее дрогнул.

Я вытер слезу с ее щеки:

— Я люблю тебя. Спасибо, что любила меня даже тогда, когда я был далеко не идеален.

Она снова обняла меня:

— Для меня ты всегда идеален. Ну, может, за исключением того раза, когда вы с Каем проблевались в моих сиренях после ночной вылазки на вечеринку.

Я громко рассмеялся, отпуская ее:

— Я думал, ты не знала об этом.

Мама сморщила нос:

— Я все знаю.

В этот момент я заметил движение: Лука мчался через весь задний двор, лавируя между детьми и взрослыми:

— Ты не видел маму? Я ее не могу найти.

Я огляделся, ища ее знакомые бирюзовые глаза. Тею я увидел у стола с десертами, Арден — играющую с Брутом и Гретцки, но Саттон нигде не было.

— Наверняка она где-то рядом.

Телефон завибрировал у меня в кармане. Я достал его и увидел на экране имя Саттон. Меня охватило облегчение, когда я провел пальцем по экрану:

— Это мама. Наверное, нужно было срочно съездить в пекарню — монстры съели все ее капкейки.

Лука хихикнул:

— Это точно Фрэнки виноват.

— Точно, — усмехнулся я. Но как только я посмотрел на экран, все внутри застыло. На весь дисплей было фото: Саттон, с испуганными глазами, заклеенным ртом и руками, стянутыми стяжками. Сообщение пришло с ее телефона, но написано было не ею.

Саттон: Я наблюдаю. Если кто-то узнает, что что-то не так, я вышибу ей мозги. Скажи, что тебе нужно что-то взять в доме. Иди в амбар. Возьми телефон и логин от банка.

Деньги. Все ради денег? Это должен быть Роман. Кровь зашумела в ушах, а внутри разрослась паника.

Я: Не трогай ее.

Саттон: Зависит от тебя. Отойди от старушки и мальчишки. Начинай идти.

Я должен был догадаться. Все было слишком хорошо. Слишком спокойно. А я слишком хорошо знал, как легко счастье уходит из рук.

52

Саттон

Стяжки больно впивались в запястья, пока я смотрела на человека, которого когда-то знала. Кого-то, кого когда-то считала любимым. Человека, который дал мне Луку.

Теперь передо мной стоял чужак в униформе кейтеринга. Слишком худой для своего высокого роста — метр девяносто, бледный, как никогда раньше. Он даже внешне не напоминал того мужчину с фотографии, которую я недавно показывала Уолтеру. Но дело было не только во внешности. Дело было в поступках.

Роман причинял мне и Луке боль тысячу раз — ложью, изменами, воровством. Своим отсутствием в самые важные моменты. Но это... Это было осознанное зло. Сознательный выбор причинить боль матери своего ребенка.

Его глаза сузились. Когда-то я называла их янтарными, а сейчас видела лишь мутную коричневую грязь. Он перехватил пистолет поудобнее, сунул один телефон в карман и поднял другой — мой.

— Только попробуй закричать, и я вышибу тебе мозги быстрее, чем ты успеешь моргнуть. А потом займусь этим мелким ублюдком.

Я прижалась к стене амбара, будто она могла меня защитить. Но не могла.

Роман сделал шаг вперед, сорвал с моего рта ленту одним резким движением. Хотелось выругаться или застонать от боли, но я не собиралась давать ему такое удовольствие. И не закричу. Пока не буду уверена, что Лука в безопасности.

А вдруг с ним люди Петрова? Сколько их могло пробраться в провинциальную кейтеринговую компанию? Я не слышала русских акцентов, но это ничего не значило.

Пока я должна была молчать. Думать. Ждать. И когда придет время — сражаться.

Потому что у меня было ради чего жить. Мой сын. Коуп. Семья, которую мы строили.

Слезы подступили к горлу, но я заставила себя их проглотить. Сейчас нельзя.

Роман скривил губы в издевательской улыбке, как пародия на злодея из фильма:

— Что случилось, Голубоглазая? Язык проглотила? Обычно тебя не заткнешь. Вечно меня пилила.

Кто он теперь? Это было больше, чем просто перемена. Казалось, я никогда его и не знала.

— И что ты хочешь услышать, Роман?

Он вздрогнул, услышав свое имя, будто я ударила его по лицу. Может, хоть что-то в нем еще живо.

— Хочу, чтобы ты, блядь, сказала, что виновата, — прорычал он.

Я отпрянула:

— Виновата?

— Да, сука. Ты все у меня отняла. Деньги. Дом. Моего ребенка.

Я смотрела на него, не веря своим ушам:

— Это твоя зависимость все разрушила. Твои поступки.

Его рука взметнулась так быстро, что я не успела даже подумать о защите. Его ладонь с грохотом врезалась в мою щеку, и я почувствовала вкус крови. Ржавое послевкусие наполнило рот, пока я согнулась, пытаясь дышать сквозь боль.

— Может, я и принимал наркотики, чтобы хоть как-то вынести жизнь с тобой.

Я сосредоточилась на дыхании: вдох через нос, выдох через рот. Выплюнула кровь на каменный пол амбара, где вперемешку с сеном валялись старые опилки.

Перед глазами стояла улыбка Луки, когда Арден катала его по манежу верхом. Коуп, обнявший меня за плечи, пока мы смотрели на это. Наш мальчик. Наш.

Не его. Не Романа. Тот давно утратил право называться отцом.

Я выпрямилась, хоть голова и кружилась. Встретила взгляд мутных темных глаз:

— Ты никогда не заслуживал ни меня, ни Луку.

Роман оскалился, открыв желтые зубы:

— А твой хоккеист, по-твоему, заслуживает?

Я выпрямила плечи. Я больше не буду прятаться. Ни от Романа, ни от тех, с кем он водится.

— Да. Коуп гораздо больший человек, чем ты когда-либо был. Он больше отец для Луки, чем ты за всю свою жизнь.

Пальцы Романа сжались на рукоятке пистолета, дыхание стало резким, рваным:

— Посмотрим, как сильно ты его полюбишь,