Сдавайся - Наталья Юнина

— Только попробуй. Клянусь, на жопу не сядешь.

— Всегда хотела узнать, каково это — горящая попа.

— Ты в курсе, какая там температура?

— Если днем двадцать три, то все норм, — слышу ругательства позади себя и Крапивин тут же пытается поймать меня за руку, но я оказываюсь более ловкой.

Захожу в воду по колено и, от отрезвляющей воды, из меня невольно вырывается парочка матов.

— Считаю до трех. Или выходишь или те…

— Выйду исключительно на твоих руках, — не даю ему договорить и ступаю глубже.

— Что отделяет голову от туловища, Сонечка? — не отводя от меня взгляда, произносит Крапивин, снимая с себя одежду.

— Шея?

— Неправильный ответ. Правильный ответ — топор.

Я только успеваю сделать рывок в глубь воды, когда Крапивин с разбега ныряет ко мне.

Глава 53

Ему не требуется никаких усилий, чтобы моментально поймать мое, трясущееся от холода, тело за руку. Несмотря на то, что я замерзла, получаю какое-то дикое, неподдающееся логике, удовольствие от происходящего.

И то, что Крапивин совсем не нежно обхватывает меня за шею, подтягивая к себе, ничуть не смущает.

— Про жопу помнишь? — угрожающе шепчет мне в губы.

— Помню, помню, — усмехнувшись, произношу я, шаря рукой по его телу. — А ты помнишь, что ты еще молодой и вряд ли совершал поступки, которые присущи молодым людям? Может, стоит начать? — чувствуя, что сейчас он непременно ляпнет что-нибудь занудно-умное, я моментально пресекаю это, требовательно целуя его в губы.

Толкаюсь языком в его рот, обхватив ногами его торс. И Крапивин все же сдается, отвечая на мой поцелуй, сжав ладонями ягодицы. Хорошо. Блин, как же хорошо! Оторвавшись от его губ, я все же произношу:

— Ты знал о том, что планируется мое похищение, мог отомстить предполагаемому обидчику, разрушившему, по твоей версии, жизнь твоей семьи, дав этому случиться. Но ты этого не сделал. И если бы не ты, получается, я попала бы к какому-то мерзкому мудаку Горелкину. Так? Ты, получается, мой спаситель, что ли, а Крапивин?

— Не так. Во-первых, Горелов. Это он, кстати, когда-то заказал моего отца. Они втроем были сначала что-то типа друзей, потом наоборот, — охренеть. — Я сделал это, чтобы насолить твоему отцу, чтобы он мучился в неведении, а не потому что думал о тебе.

— Ты сейчас такой момент испортил.

— А надо было сказать, что я влюбился в тебя вот прям с первого удара в яйца, когда ты залезла ко мне в дом? О, да, это было бы романтично. Будем считать, что так и есть. Сейчас я прям ощущаю аналогичные впечатления.

— Ты о чем?

— О содержимом моих трусов. И в обоих случая, ты являешься виновником моих скорбящих яиц то от удара, то от холода, — из меня непроизвольно вырывается смех.

— Ой, бедненький мой, скукожились наши яички? Это ж, получается, и писечка не встанет?

— Писечка?

— Ой, писюнчик, разумеется.

— Писюнчик?

— Забыла, какой-то ты заколебушек. Конечно же… писюнище! Корневище!

— Вовремя закрытый рот — залог успешных отношений.

— И не гово…

Договорить я не успеваю, Крапивин затыкает мне рот поцелуем, крепче сжимая ягодицы и несет на выход к берегу.

Я думала, было холодно в воде. Да фиг там. Стоило нам только выйти на сушу, как я моментально замерзаю в два раза сильнее. Совершенно незаметный до этого ветер, сейчас обдает кожу лютым холодом. И если бы не мое прижатое тело к Крапивину, я бы замерзла еще сильнее. Он несет меня аккурат до палатки, ставит рядом на траву и заталкивает внутрь под Тишин внезапно возникший лай. Сам же куда-то уходит.

Сейчас я пожалуй жалею, что не послушалась его и залезла в холодную воду. Зуб на зуб не попадает. И ступни. Они реально задубели.

Я не успеваю даже подумать о том, как можно согреться в таких условиях, Крапивин кидает рядом со мной свою сумку и залезает в палатку, одарив меня взглядом, не сулящим ничего хорошего.

— То есть, если бы я сейчас не пришел, ты бы и дальше сидела в мокром белье? Давай, снимай.

Пока я неуклюже пытаюсь справиться с застежкой лифчика, упорно не поддающейся моим рукам, Крапивин достает из сумки полотенце.

— Горе ты мое, — в любом другом случае, я бы обиделась на это «горе», но «мое» перекрывает все.

У чистюли такие же холодные руки как у меня, но он ловко справляется с застежкой, освобождая меня от мокрого лифчика. Точно так же легко стягивает с меня трусы и сам освобождается от боксеров.

Не могу отвести взгляд от его тела. Как загипнотизированная наблюдаю за тем, как его рельефные мышцы напрягаются при каждом движении. Хорош, зараза. Неприлично хорош. Залипнув на его теле, не сразу понимаю, что он принимается меня вытирать как маленького ребенка. Совершенно без сексуального подтекста. Вытерев меня, а заодно и себя, он накидывает на меня свою толстовку и тянется к моим ногам. Не сразу понимаю, что он принимается растирать мои ступни. Он точно умеет читать мысли.

Ловлю самый настоящий кайф от того, как он согревает каждый пальчик. Не лучшее место, тем более время, но сейчас отчетливо понимаю, что хочу его. Не подразнить, не поддеть, а его. Всего.

— Привстань на коленки, — вдруг произносит он, оставив мои ступни.

Даже не спрашиваю зачем. Абсолютно все равно. После ног и того, что стерильный товарищ не побрезговал трогать и растирать их своими идеальными руками, я готова быть податливой куклой.

И стоит мне сделать так, как он сказал, Крапивин опрокидывает меня к себе на колени грудью. Отличная поза с выставленной попой. И это капец как меня заводит. Особенно, когда он проводит ладонью по ягодицам. Кто-то шелестит презервативами перед сексом, а мой гений упаковкой влажных салфеток. Сейчас будет вытирать руки, прежде чем начнет меня трогать. Заботушка.

Я настолько погружена в свои размышления, что не сразу осознаю от чего горит моя задница. И только на второй удар, понимаю, что он бьет мою многострадальную пятую точку!

— Ты офигел?!

— Я предупреждал, — невозмутимо произносит Слава, совершая очередной хлесткий удар.

Не могу сказать, что это больно, но, мать его, неожиданно и как-то обидно, что ли! Я на секс настроилась, а он бьет меня, как провинившегося ребенка. Пытаюсь высвободиться из его захвата, но ничего не выходит. Ерзаю, как уж на сковородке, но в какой-то момент понимаю, что прикосновение тела к телу и его шлепки, уже мало напоминающие наказание, к моему