Сахарная империя. Закон против леди - Юлия Арниева

— Ох, ну что вы, что вы… — Она замахала руками, но по лицу было видно, что уже прикидывает, как напроситься. — Не хочу обременять…

— Никакого обременения, в восемь часов, миссис Причард, будем ждать.

Она расплылась в улыбке и отступила, пропуская нас к лестнице. Я видела, как она косится на дверь, как пальцы её теребят кончик шали. Но теперь в глазах её была не только жадность охотника, но и жадность обжоры. Грудинка с хрустящей корочкой — это серьёзный аргумент, а Мэри на кухне провозится часа два, не меньше. Времени достаточно, чтобы послать весточку и дождаться ответа.

Вот только мы не собирались готовить никакую грудинку. Мы поднялись на третий этаж, я отперла дверь нашей комнаты, втолкнула Мэри внутрь и заперла за собой.

— Быстро, — сказала я шёпотом. — На всё про всё у нас минут десять, не больше.

Мэри кивнула и бросилась к комоду. Я подтащила стул к стене, встала на него и потянулась к балке под потолком. Пальцы нащупали знакомую щель, свёрток: документы и остатки денег, которые я забрала из Роксбери-холла. Сунула свёрток в дорожную сумку, сверху бросила бельё. Потом отодвинула половицу у окна и достала мешочек с золотом, его тоже в сумку.

Мэри тем временем вытащила из-под кровати корзинки. В одной уже лежала мужская одежда: сюртук, брюки, рубашка, шляпа, ботинки. В остальные две мы побросали всё прочее: чулки, гребни, остатки еды, тряпьё, какие-то мелочи, которые успели накопиться за эти недели.

— Всё? — Мэри оглядела комнату.

Три корзинки и дорожная сумка. Весь наш скарб, всё наше состояние. Негусто для двух женщин, но и немало, если подумать.

— Теперь слушай внимательно. Мы не пойдём через парадную дверь, там наверняка уже караулят.

— А как же…

— Через кухню. Там должен быть чёрный ход во двор, выберемся через задний переулок.

Мэри побледнела, но кивнула, я же приоткрыла дверь комнаты и выглянула в коридор. Пусто, только откуда-то снизу доносился голос миссис Причард, она с кем-то громко и оживленно разговаривала.

Мы выскользнули из комнаты и двинулись вниз по лестнице. Мимо второго этажа, где за дверями жили другие постоялицы. Мимо первого, где располагалась столовая и комната миссис Дженкинс, благополучно миновали пустой холл и добрались до кухни.

На кухне, слава богу, никого не было. Я сразу увидела то, что искала: низкая дверь в дальней стене, обитая железом. Толкнула её, петли протяжно заскрипели, и в лицо ударил сырой, пахнущий помоями воздух.

Задний двор оказался крошечным, заваленным какими-то ящиками и бочками. В углу громоздилась поленница, рядом стояло корыто с мыльной водой. И калитка в дощатом заборе, ведущая в переулок.

— Сюда.

Мы пересекли двор, стараясь не шуметь. Калитка была заперта на ржавый засов, и я с трудом сдвинула его, содрав кожу на пальцах. Выскользнула в переулок, Мэри за мной.

Переулок был узкий, грязный, зажатый между глухими стенами домов. Мы побежали, насколько позволяла моя нога. По переулку, потом через проходной двор, потом снова по переулку, петляли, путая следы, уходя всё дальше от пансиона. Наконец, я остановилась, тяжело дыша, прислонилась к стене какого-то дома и огляделась.

Мы были на незнакомой улице, в стороне от Рассел-сквер, где-то вдали грохотали колёса экипажей, кричали торговцы. Обычная лондонская суета и никакой погони.

— Кажется… оторвались, — выдохнула Мэри.

— Кажется, да.

Я посмотрела на неё: бледную, растрёпанную, с грязными пятнами на юбке и вдруг почувствовала, как внутри поднимается что-то похожее на смех. Нервный, истерический и совершенно неуместный.

Мы снова сбежали. Снова выскользнули из ловушки. Снова обхитрили всех, кто хотел нас поймать, но как долго нам будет везти?

— Идём, — сказала я, отталкиваясь от стены. — У нас теперь есть дом. Грейт-Рассел-стрит, семнадцать. Пора посмотреть, за что мы заплатили восемьдесят фунтов.

Мы пошли, держась тихих улочек, подальше от главных дорог. Петляли переулками, срезали через проходные дворы, и я то и дело оглядывалась, проверяя, нет ли хвоста. Корзинки оттягивали руки, дорожная сумка била Мэри по бедру при каждом шаге, но останавливаться было нельзя.

К Грейт-Рассел-стрит мы вышли уже в сумерках. Фонарщик как раз зажигал масляные фонари на углу, и в их неровном свете я разглядела наш новый дом: небольшой, кирпичный, в два этажа, с узкими окнами и потемневшей от копоти дверью. Не особняк, но и не трущоба, вполне приличное жильё для приличной вдовы.

Я достала ключ и отперла замок, дверь открылась с протяжным скрипом, и мы шагнули внутрь.

Пахло пылью и нежилым — видно, дом пустовал не одну неделю. Половицы скрипели под ногами, и в углах серели клочья паутины. Но мебель была на месте: в гостиной стояли диван, обитый потёртым, но ещё крепким бархатом, пара кресел у камина с продавленными сиденьями, столик с поцарапанной столешницей. На каминной полке выстроились подсвечники, потемневшие от времени, и фарфоровая пастушка с отбитой рукой. Шторы, когда-то, видимо, зелёные, выгорели до неопределённого бурого цвета, а в оконных стёклах поблёскивали пузырьки воздуха — старое стекло, мутноватое, но без трещин.

Кухня находилась в задней части дома, ступенькой ниже гостиной. Очаг с чугунной решёткой, закопчённый и давно не чищенный. Тяжёлый дубовый стол для готовки, изрезанный ножами прежних хозяек. Буфет с глиняными горшками и мисками, оловянными кружками и щербатым кувшином. В углу громоздились таз и вёдра, рядом висели на крюках черпак и кочерга. Всё покрыто слоем пыли, но целое и годное.

Узкая лестница вела на второй этаж. Ступени жалобно стонали под каждым шагом, перила шатались, но держались. Наверху оказались две спальни. В большей стояла кровать под пологом из пожелтевшего ситца, с голым полосатым тюфяком. Комод с потускневшими бронзовыми ручками, туалетный столик с тусклым зеркалом в раме, на которой кое-где облупилась позолота. На стене висела дешёвая гравюра — какой-то сельский пейзаж с коровами.

Меньшая спальня была совсем крохотной, скорее каморка: узкая кровать с провисшими верёвками, застиранный тюфяк в бурых разводах, сундук у стены с облупившейся краской, крючок для одежды на двери. Окошко под самым потолком, маленькое, в две ладони величиной, едва пропускало свет. На подоконнике лежала засохшая муха. Мэри заглянула туда и кивнула — мол, сойдёт. После кушетки в углу нашей комнаты в пансионе это был почти дворец.

Бельё придётся покупать, и свечи, и уголь, и мыло, и провизию, и щётки для уборки, и бог знает что ещё. Дом требовал заботы: протопить, проветрить, вымести паутину, надраить полы, оттереть копоть с очага. Целое