Мертвый принц - Лизетт Маршалл

голос был хриплым. Почти не голос, а скорее карканье. Но он вырвался со всей силой накопленного во мне смятения, и он замолчал так же внезапно, как начал говорить, его глаз сузился, глядя на меня с выражением, в котором было меньше удивления и больше тревоги.

— Трага? — словно это могла говорить не я. — У тебя несколько дней была горячка. Ты могла…

— Я не брежу! — визгливый оттенок моего голоса, чёрт побери, звучал именно как бред. — Я знаю эту комнату. Я знаю этот дом. За тобой площадка с пятью дверями, одна ванная и ещё три спальни рядом с этой, а на следующем этаже три большие спальни, две из них соединены, и…

Он медленно отступал назад, словно следующим пунктом в моём списке должно было стать объявление кровавого убийства. Не сводя с меня взгляда, он прочистил горло и громко сказал:

— Тётя Гон?

Мой рот захлопнулся.

Снизу донёсся тёплый, но безошибочно придворный голос:

— Что такое, дорогой?

— Она проснулась. — Его взгляд оставался прикован ко мне, напряжённый так, что у меня возникало ощущение, будто моя кожа вот-вот вывернется наизнанку. — И у неё есть вопросы. Как и у меня, должен заметить.

Наступило мгновение тишины.

Затем шаги приблизились, не поспешные, потому что придворные дамы не спешат, но поднимающиеся по лестнице твёрдым, размеренным шагом. У меня мелькнула мысль потянуться к ножам, но хозяйка этих шагов появилась в поле зрения и сделала эту мысль одновременно нелепой и бесполезной.

Женщина, вышедшая из лестничного пролёта, не была воином.

Однако она была столь же воспитанной при дворе, как любая огнерождённая дама, которых я встречала в своей жизни.

Она была высокой, почти такой же высокой, как Дурлейн с тёмными волосами, прореженными серебром, уложенными в изящную причёску из локонов на макушке. С её рогов свисали тонкие золотые украшения. С десяток колец, если не больше, украшали её тонкие пальцы. Её платье цвета полуночной синевы выглядело простым, но, вероятно, стоило столько, что на эти деньги можно было кормить приют целый год; её аккуратно накрашенное лицо создавало впечатление, будто она никогда в жизни не делала ничего столь вульгарного, как плакать или потеть, или помоги нам всем, повышать голос.

Женщина, которую я должна была бы ненавидеть по определению, и всё же её тёплая, изящная улыбка ощущалась как спасительная нить сквозь бурю моего смятения.

— Вот это да! — будто она гордилась тем, что я вообще проснулась. — И уже на ногах, какое приятное удивление. Я Эстегонда, тётя Дурлейна. Можешь звать меня Гон, если хочешь. Хочется ли тебе поесть, или для этого ещё рановато?

И вот так мир стал ещё безумнее.

Эстегонда Аверре.

Пропавшая сестра Варраулиса. Женщина, которую десять лет назад объявили претенденткой на трон после очередного путешествия Трижды-Мёртвого Короля в ад и обратно, и которая вскоре после этого исчезла без следа, та самая Эстегонда Аверре стояла в чёртовом доме моей матери? В доме, который её брат якобы сжёг дотла?

Чёрт. А были ли они вообще солдатами Варраулиса?

Я знала лишь то, что они носили его личный знак, но членам семьи: жёнам, детям, братьям и сёстрам позволялось носить это восьмилучевое солнце.

— Есть некоторые… незначительные сложности, — сказал Дурлейн вместо меня, что, вероятно, было к лучшему, потому что я сомневалась, что смогла бы говорить сдержанными, грамматически правильными предложениями, как это обычно требуется при обращении к сёстрам королей. — Для начала, она знакома с такими домами, как этот.

С такими домами.

Он намекал, что их больше?

Эстегонда, разумеется, не выразила удивления. Моргать и ахать, занятия для низших слоёв. Однако, её идеально очерченная бровь, приподнялась на четверть дюйма, выражение, которое щедро позволяло мне истолковать его как интерес.

— Это кажется весьма необычным, — сказала она.

— Я не лгу, — выдохнула я. — Я…

— Разумеется, не лжёшь, дорогая. — Её лёгкая, невозмутимая улыбка без труда скользнула мимо моей грубости. — Ложь явление вполне обыденное, а это слово я бы не стала применять к нынешней ситуации. Могу ли я спросить, когда именно ты познакомилась с таким домом?

Возможно, я всё-таки спала.

Её спокойствие было до гротеска странным, её утончённый акцент насмешкой над воспоминанием о деревенском говоре Кьелла. Я была дикой маленькой убийцей в бегах. Я ночевала в комнатах для прислуги и в разваливающихся сараях. Я не вела приятных бесед с королевскими особами в волшебных домах, которые больше не должны были существовать, и то, что она вела себя так, будто в этом нет ничего необычного, лишь делало всё ещё страннее.

— Я… я жила здесь до пяти лет. До… — мой взгляд нашёл Дурлейна, стоявшего совершенно неподвижно в дверях: спина прямая, как струна, глаз потемнел. — Ты ей рассказал…

Он покачал головой — едва заметное, почти неуловимое движение.

— Его сожгли солдаты Аверре, — глухо сказала я. — Моя мать погибла.

Наступила короткая пауза.

— Твоя мать, — осторожно повторила Эстегонда.

Это каким-то образом прозвучало как вопрос, и я кивнула.

— Понимаю. — Она вздохнула и развернулась с той непринуждённой грацией женщины, которая знает, что даже её самые мягкие просьбы всегда будут восприниматься как приказы. — Дур, будь любезен, принеси бедной девочке что-нибудь надеть, хорошо? Я попрошу Нанну приготовить ей завтрак, а затем мы все сядем вместе. Это будет весьма… содержательный разговор.

Оказалось, я сильно переоценила силу своих ног. К тому моменту, когда Дурлейн вернулся с тёплым шерстяным халатом, меховыми тапочками и моей собственной туникой и штанами, мои дрожащие колени заставили меня снова опуститься на край той почти знакомой кровати, глядя на почти знакомые стены.

Не дом матери, всё-таки. Это не мог быть дом матери, потому что тот сгорел дотла.

Это не делало вид резных сводов и инкрустированных деревянных полов менее тревожащим. Кто на свете стал бы строить два почти одинаковых дома — и какого чёрта моя семья жила в одном из них? И почему, кстати, в другом жила знать Аверре?

«Весьма содержательный разговор».

Эстегонда ведь не собирается сказать мне, что знала мою мать? Что я сама — незаконнорождённое дитя Аверре?

Рядом со мной Дурлейн положил стопку одежды на кровать, бросил на меня быстрый взгляд своим единственным глазом и повернулся закрыть дверь. Я должна была бы возмутиться самонадеянности этого жеста, самой мысли, что я захочу остаться с ним наедине… но проклятая правда заключалась в том, что он был прав, и у меня не было сил что-либо с этим сделать.

По крайней мере, его я знала.

По крайней мере, он мог ответить на некоторые вопросы.