Мертвый принц - Лизетт Маршалл

— Четыре дня. — Его голос был отстранённым, почти официальным, пока он протягивал мне тапочки, затем начал распутывать рукава и завязки. Словно мы никогда не сидели вместе на том одеяле, греясь у огня в шерстяных носках и халатах. Словно он всё ещё не должен мне бочку мёда. — Три из них — с сильной горячкой. Ты ещё и получила неприятные удары по голове, так что стоит обратить внимание на симптомы сотрясения. У тебя болит голова?

Я покачала головой, ощутила череп сильнее, чем обычно при этом движении, и поморщилась.

— Немного.

Он вздохнул.

— Могло быть хуже.

Это было мягко сказано.

Я могла быть мертва. Я и была почти мертва, и только теперь воспоминание вернулось полностью, сила воды, скользкие камни. Я умирала, и эта рука…

Я моргнула.

Неоспоримые факты столкнулись в моей голове.

— Это был ты. — Это не было неожиданностью; просто у меня раньше не было времени дойти до этого вывода. — Ты вытащил меня из воды.

Он не встретился со мной взглядом, длинные пальцы неустанно возились с узлом, который, казалось, не требовал столько времени или внимания.

— Пейна и Смадж, похоже, не горели желанием это сделать.

— Но… но холод, и…

— Я заметил холод. — Быстрая, колючая улыбка. — Не могу сказать, что получил удовольствие.

Но он это сделал.

Ему так нужны были его горячие ванны, что он готов был, по сути, рискнуть жизнью ради них. Он так хотел избежать реки, что предложил ехать в следующий город, прямо обратно в когти птиц. А потом я тонула — и он шагнул прямо в поток ледяной талой воды, чтобы спасти мою жалкую жизнь.

Его глаз упрямо избегал моего.

Я сглотнула и пробормотала:

— Мне уже можно тебя поблагодарить?

— Я уже вложил в тебя немало, — резко сказал он, поднимая халат. — Потерять весь этот труд из-за реки было бы, мягко говоря, нелепо. Ты предпочитаешь остаться в этой ночной сорочке или наденешь свою одежду?

— Ночную сорочку. — Я прищурилась на него. — И прекрати пытаться заставить меня тебя ненавидеть.

Он напрягся.

Мгновение оглушающей тишины, затем он наконец повернул голову ко мне, опустил голубой халат в руках и сказал:

— Прошу прощения?

— Ты становишься довольно прозрачным, — сказала я, поражённая ясностью собственных мыслей — словно река смыла с меня все маски и недоразумения. — Со своими оскорблениями и ненужными выпадами всякий раз, когда даёшь мне хоть малейший повод подумать о тебе хорошо. Можешь с этим заканчивать. По-моему, это не работает.

Последняя фраза удивила.

Меня, по крайней мере; Дурлейн даже не моргнул.

— А. — Он изящно протянул мне халат. — Демонстрация особенно дурного вкуса с твоей стороны, если позволишь так выразиться.

— Я никогда не утверждала, что у меня хороший вкус, — сказала я, хмурясь. — Мои единственные друзья ножи и убийцы.

Что-то дёрнулось в уголках его губ.

Мгновение и он отвернулся, но в том, как задвигались его плечи, было нечто явно выдающее и я сильно сомневалась, что он плачет. Что, вообще-то, не должно было вызывать у меня такого чёртовски самодовольного чувства. Мне не было никакого дела до его плеч, дрожащих или нет, но, туманы меня забери, в том, чтобы разрушать самообладание этого ублюдка, было что-то странно затягивающее.

— Ты мог бы рассказать остальное? — предложила я его тонкой спине.

— Больше особенно нечего рассказывать. — Его голос звучал слегка приглушённо, и прошло немало времени, прежде чем он снова повернулся ко мне, всё ещё держа в руках тунику. — Ты была без сознания и горела в горячке. Я не собирался везти тебя сюда по пути к горе Гарно, но тебе нужна была помощь, а у нас почти не осталось вариантов. Так что я привёз тебя домой.

Домой.

Чёртова ирония.

— Который, к тому же, является домом твоей тёти, — сказала я, пытаясь справиться с халатом и просовывая руки в рукава, — и кого-то по имени Нанна, и…

— Нанна — наша старая няня. — Его лицо на мгновение смягчилось. — Она умерла бы за Мури и меня — то есть, и умерла, так что тебе не нужно беспокоиться о том, можно ли ей доверять. Тётя Гон, возможно, единственный человек в мире, который ненавидит моего отца так же сильно, как и ты, так что, уверен, вы прекрасно поладите, а последний член дома Эррик, её страж. — Он пожал плечами. — Не трогай Гон. В остальном его трудно вывести из себя.

Я нахмурилась.

— Полагаю, ты пытался?

— Без комментариев. — Безупречная непроницаемость его резкого лица сказала всё, что нужно было сказать. — Ты можешь идти?

Я сказала, что могу, и прошла половину пути до двери, прежде чем мои колени снова отказали. Он подхватил меня как раз вовремя, с лёгкостью и скоростью, которые выдавали, что он этого ожидал, и понёс меня вниз по пугающе знакомой лестнице, а затем в гостиную внизу.

Глава 23

Я была так юна, когда дом сгорел.

Я никогда не осознавала, каким это было чудом.

Как я могла понимать это в детстве? Это было всё, что я когда-либо знала, столь же непримечательное, как магия матери или бледный рунический знак на моём предплечье. Но затем был наш скромный домик в Хьярн-Бей, сеновалы и конюшни, в которых я выжила после смерти Кьелла, казармы и пыльные трактиры, жизнь в качестве маленькой ведьминой птички Аранка… и теперь Дурлейн внёс меня на руках в гостиную того места, которое он называл домом, и я едва не потеряла сознание.

Это было как шаг в иную реальность, в мир, в котором Аранк и Кестрел и все прочие птицы не могли существовать. Это было как шаг в сон.

Мраморные стены в бледных оттенках рассвета, их переходы от рубиново-красного к нежно-розовому и к мягкому абрикосовому оранжевому. Полы из берёзы, инкрустированные золотой филигранью. Пышные белые ковры, дубовая мебель и высокие, резные окна, слишком большие для холода сейдриннских зим, их стекло чуть окрашено и пропускает в комнату тот же невозможный золотой свет.

Чёрт. Заколдованное стекло.

Сколько часов я провела, наблюдая за ним, все те годы назад? Взвизгивая от восторга, когда его цвет менялся на фиолетовый в сумерках, тёмно-синий ночью, розоватый на рассвете?

А затем были руны.

Разумеется, были руны.

Высеченные в дверных косяках и оконных рамах. Вышитые в коврах и обивке. Длинная цепь их тянулась вдоль стены под потолком, единое непрерывное заклятие, и на одно блаженное мгновение моя боль и растерянность уступили место тому знакомому гулу, загадке, которую нужно