Обман - Наталия Джастер

Я открыла рот, и из него вырвался громкий крик. Каждый сустав и мышца сократились, когда мой центр излился разрядкой, а лента мягко била по гребню нервов, словно впитывая вытекающую из меня жидкость.

Мои кости содрогнулись, а с губ сорвалась череда дрожащих стонов.

Посреди этого Поэт хрипло произнес:

— Прекрасно.

Потеряться в этом забвении должно было казаться уязвимым, но знание того, что Поэт наблюдает за мной, лишь усиливало ощущения. Даже когда мой взор окутала тьма, я чувствовала, что он рядом со мной; лента связала нас, и я была не единственной, на кого это повлияло.

Это нужно было прекратить: я должна была взять себя в руки, сдержаться, отказать себе в этом. Нам было необходимо вернуть контроль ради его дела и наших собственных жизней.

Сегодня вечером я отстранюсь и положу этому конец, прежде чем все зайдет слишком далеко — так будет лучше, безопаснее и проще.

Мы переживем это.

В Большом зале шут танцевал с кинжалами. Его обнаженная грудь изгибалась, бугристые мышцы перекатывались под кожей, пока он подбрасывал оружие в руках — то лезвием вниз, то вверх.

Не останавливаясь для прицеливания, Поэт развернулся полукругом и одним ловким движением выбросил руку, бросив кинжал наотмашь. Лезвие просвистело в воздухе и вонзилось в движущуюся деревянную доску в форме щита, которую держала над головой танцующая женщина. Облаченная в корсет и юбку с разрезом, танцовщица делала пируэты на босых оливковых ногах, даже не вздрогнув, когда оружие точно поразило цель.

Поэт подпрыгнул, скрестив ноги в воздухе, а когда приземлился, еще один кинжал пронзил центр щита за миг до того, как его партнерша развернулась. Их движения синхронно перетекали друг в друга, отражая бесчисленные часы тренировок и абсолютное доверие.

Шут завладел вниманием каждого живого существа в зале. Жадные взгляды очерчивали его фигуру, пока упругие мышцы пресса растягивались в движении.

Сидя на возвышении, я крепко сжимала свой кубок; моя грудь горела от желания, переполнялась гордостью и колола от зависти. Другие хотели его, но этот шут был моим.

По крайней мере, сейчас.

Метнув все клинки, Поэт выпрямился и отступил назад под оглушительные овации. Он взмахнул рукой в сторону девушки, уступая ей всеобщее внимание, пока она делала реверанс — грациозная и гибкая, словно газель. Затем он взял ее за пальцы, поднял их вверх и склонил голову, когда они в унисон отвесили поклон.

После этого Поэт накинул темный камзол с серебряной отделкой, который обрамлял широкие плечи и оставался распахнутым, обнажая грудь. Раскрасневшийся и тяжело дышащий, он обошел зал, поприветствовал меня на помосте и молча поднял кружку в мою сторону.

Сохраняя нейтральное выражение лица, я кивнула, что он расценил как приглашение идти дальше, однако внезапное желание спровоцировать его ударило в меня с удвоенной силой.

— Подожди минуту, придворный шут, — окликнула я.

Поэт остановился и обернулся.

— К вашим услугам, Принцесса.

— Должный этикет требует, чтобы ты произнес несколько слов на прощание.

— И какими же они будут?

Воспользовавшись своим статусом и репутацией чопорной особы, я произнесла:

— Ты еще не пожелал своей госпоже приятной ночи.

Он изогнул бровь, а затем раскинул руки в насмешливом жесте:

— Приятной ночи.

Мои губы изогнулись, когда он снова отвернулся.

— Подожди минуту.

На этот раз Поэт обернулся медленнее, а на его лице отразились одновременно интрига и нетерпение.

Я тщательно выбрала момент, когда все были заняты каре ягненка и оживленной беседой. И хотя в этом обмене репликами не было ничего предосудительного, я почувствовала исключение — вспышку чьего-то внимания, направленного на нас.

Внешне я не флиртовала, как это делали другие, поэтому лучшим выходом было доиграть сцену так, словно мне не за что извиняться.

— Подчиненные также кланяются своим монархам перед уходом, — заявила я с видом безмятежного снобизма.

Эти порочные губы дрогнули; с преувеличенным изяществом Поэт выполнил просьбу и снова повернулся к выходу.

— Кроме того, — мой голос заставил его обутые в сапоги ноги замереть, а пальцы крепче сжать ручку кружки, — мне бы хотелось, чтобы подчиненные соблюдали стандартный протокол и обращались ко мне как к принцессе. «Ваше Высочество», как это принято. Я не требую ничего невозможного, ожидая, что ко мне будут обращаться именно так.

С грацией крадущегося льва Поэт развернулся ко мне. Одинокий, тонкий ромб пересекал его левый глаз, и этот рисунок исказился, когда его черты лица сменились с покладистых на угрожающие.

Он подошел к возвышению, его размеренные шаги притянули несколько пар глаз, и навис надо мной, отбрасывая тень, которая столкнулась с моей на столе. — Приятной ночи, Ваше Высочество, — произнес он, одновременно отвешивая еще один поклон.

До конца вечера мы вращались в разных кругах и почти не бросали друг на друга взглядов. Так продолжалось до полуночи, когда пробил замковый колокол, а свечи в канделябрах оплавились до самых оснований. Я поднялась со стула и поднесла кубок к губам, собираясь сделать последний глоток перед тем, как удалиться.

Именно тогда я почувствовала его приближение: придворный шут направлялся ко мне сквозь переполненный зал.

Когда он проходил у меня за спиной, его шелковый голос коснулся моего уха: — Оставь дверь в свои покои открытой сегодня ночью.

Его палец задел край моей короны, прежде чем он исчез в зале, словно дым. Кубок дрогнул в моих пальцах, готовый с грохотом упасть на пол, но в последнее мгновение я крепче сжала ножку.

Несколько часов спустя я закрыла дверь в свои покои, резко развернулась и прижалась лбом к дереву. В высокой пасти камина потрескивало пламя, согревая жаром спину. Горничная всегда подготавливала мои комнаты, поэтому пространство заливал бархатцевый свет дюжины свечей, однако эти маленькие удобства ничуть не снимали напряжения и не разжимали моих пальцев, судорожно вцепившихся в дверную ручку.

Я не должна впускать его; я не могла.

Мое сегодняшнее поведение было неосмотрительным. Будь я благоразумнее, я бы больше не позволяла себе такой развязности.

Это не было игрой, а двор не был нашей игровой площадкой.

Желать его было изменой, а прикасаться к нему — катастрофой.

Рано или поздно последствия нас настигнут.

Мое тело бессильно осело на дверь. Отчаянный поток воздуха вырвался из моих губ и тут же замер от шороха движения, раздавшегося в комнате.

Из-за спины сквозь темноту проскользнул мужской тембр:

— Иди сюда.

26

Бриар

Я резко обернулась. По ту сторону прихожей придворный шут поднялся со