Обман - Наталия Джастер

Он рассеянно и методично массировал мои плечи, разминая мышцы большими пальцами и снимая напряжение, пока я изливала душу. Разочарование из-за того, что меня отстранили от Мирных переговоров, взяло верх. Он слушал, отвечая на мои гневные тирады сарказмом и прямотой.

После этого я слушала его рассказы о воспитании Нику. Моим любимым стала история о том, как малыш, только начав ползать, стал одержим охотой за гонимыми ветром листьями на траве.

В этих обстоятельствах была и своя доля мрака. Признания лились из него потоком, словно Поэту до тошноты надоело сдерживаться. Его лицо исказилось, когда он признался, как это было страшно — впадать в панику от мысли, что Нику может уйти далеко от коттеджа, туда, где его кто-нибудь найдет.

Тревога за судьбу сына изматывала Поэта до такой степени, что ему хотелось кричать, и однажды он даже сбежал в лес, чтобы дать там волю эмоциям.

Я слушала, а затем шептала слова утешения и поддержки, напоминая ему о том, какого прогресса он добился в отношениях с монархией, и убеждая в том, насколько сильно его влияние на правителей Весны.

Зачастую мне не терпелось поделиться с ним любыми идеями или случайными мыслями, которые занимали мой разум, а после этого я давала объективную оценку эпической поэме, над которой он работал.

Мы спорили и размышляли, ссорились и откровенничали, тихо переговариваясь о прошедшем дне и людях, которые его наполнили.

Мысли о Матери и Отце я держала при себе — не потому, что не хотела делиться, а потому, что подозревала: Поэт увидит меня насквозь, услышит то, о чем я умолчала, и поймет страхи, которые за этим стояли.

Мы с Матерью прогуливались по коридорам в сопровождении отряда стражников, когда в противоположном конце холла появился Поэт.

Мой пульс бешено забился, когда он небрежной походкой направился ко мне в окружении свиты артистов. Танцоры, воздушные гимнасты, акробаты и музыканты шли по обе стороны от него: одни рельефные, как мрамор, и гибкие, как стебли цветов, другие — пышные и фигуристые.

Элиот шел вместе с ними; его золотистые черты лица и приветливая улыбка заливали пространство светом. Когда мы поравнялись, я быстро улыбнулась другу.

Напротив, мы с шутом даже не посмотрели друг на друга; мы проследовали мимо, словно эта встреча ничего не значила и едва ли стоила нашего внимания.

Но внутри мое тело кричало.

Ты нужен мне, я ненавижу тебя, завидую тебе, жажду тебя, скучаю по тебе и безумно тебя хочу.

За мгновение до того, как мы разминулись, наши пальцы потянулись друг к другу, соприкоснувшись на секунду — едва уловимо и мимолетно.

Поэт сопровождал семерых монархов и меня на экскурсии по оранжереям. Заложив руки за спину, шут прогуливался мимо каждого из присутствующих, бормоча комментарии, которые их забавляли. Нужно отдать должное его мастерству обмана: когда дошла моя очередь, это не показалось никому чем-то странным.

Я как раз делала глоток из кубка, когда его силуэт остановился рядом. Затем он оперся подбородком о мое плечо и нагло выдохнул мне на ухо: — Через десять минут я заставлю тебя стонать.

Я едва не поперхнулась нектаром.

А через десять минут, укрывшись в затененной нише, я запрокинула голову, пока Поэт упивался изгибом моей шеи, докрасна стирая кожу своим языком. Одной рукой он обхватил меня за талию, прижимая мою спину к своей груди, а другой скользнул под задранную юбку и накрыл мой влажный центр.

Его запястье надавило на клитор, а пальцы очертили контуры моих складочек поверх панталон. От этого прикосновения по моим венам рассыпались искры. Я потянулась рукой вверх и назад, вцепившись пальцами в его затылок, чтобы удержать равновесие — мне было необходимо, я хотела, я требовала этого.

Поэт подчинился; он втягивал мою кожу губами и растирал клитор запястьем, доводя меня до исступления, а затем зажал мне рот ладонью, чтобы заглушить стоны.

За мной кто-то следил.

Пока мои каблуки стучали по отполированному полу, по спине пробежал холодок.

На периферии зрения бесшумно мелькнуло цветовое пятно. Я остановилась в нескольких футах от двери архивной библиотеки и резко обернулась. Мой взгляд пробежался по коридору, но не обнаружил ничего, кроме железных люстр и горшков с люпинами.

Должно быть, я ошиблась, ведь была середина дня, и я находилась именно там, где меня и ожидали увидеть — очевидно, я просто слишком остро реагировала.

На вершине пустующей башни под вечерним небом руки шута обжигали мою плоть. Мои соски затвердели, отчетливо проступая сквозь корсаж; их вершинки так напряглись, что я извивалась в поисках облегчения, изнывая по плену его рта. Скромность покинула меня, и эта потребность предстала перед его проницательными глазами, которые закипали в ответ.

Поэт ждал, не передумаю ли я, желая убедиться в моей решимости, и, не отрывая от меня взгляда, принялся расшнуровывать мое платье. Каждая нить безвольно ослабевала под его пальцами, каждый рывок испытывал мой рассудок на прочность, и эта утомительная задача заставляла нас тяжело дышать, пока наряд не распахнулся.

Моя грудь дрогнула, освободившись от осевшей ткани, которая теперь едва ли меня скрывала. Робость незваной гостьей взяла надо мной верх: несмотря на все, чем мы занимались, до этого момента я всегда оставалась в одежде.

Я потянулась, чтобы прикрыть съехавшее декольте и подтянуть его повыше, но Поэт взял меня за подбородок и обрамил мой профиль свободной рукой.

— Посмотри на меня, моя сладкая колючка. — И когда я повиновалась, выражение его лица заставило мои пальцы замереть.

— Я хочу видеть твое тело. Я хочу ощутить на губах каждую твою пленительную частичку. Но больше всего… — Его дыхание скользнуло по моим губам. — Я хочу увидеть всю правду о тебе — все самое сокровенное и настоящее. Я хочу, чтобы ты уничтожила меня. — Он склонил голову, встречаясь со мной взглядом. — Покажи мне эти прекрасные секреты, и я клянусь, что буду их чтить.

Его слова коснулись моей кожи, словно перья, и мои руки безвольно опустились вдоль тела.

Приковав свой взгляд к моему, Поэт провел одним пальцем по центру корсажа, медленно отводя ткань от моего тела; створки платья разошлись, и шнуровка распустилась.

Моя грудь вырвалась из ткани и обнажилась навстречу ночи, а прохладный воздух хлынул на нее, овевая натянутую кожу.

Глаза Поэта медленно скользнули с моего лица на грудь, упруго вздымавшуюся между нами, — небольшую, увенчанную острыми