Оковы Гарпии - Катерина Траум

этом исключительно в глаза Элен. Непроглядно черные всю ее жизнь, сейчас они словно горели как закаленный обсидиан. А кровь все текла, впитываясь в белый шелк и дубовый паркет, в несчастную тряпку и в сорочку Габи. Ее сжатое горло прорезал всхлип.

— Держись… Элен, только держись!

Она уже слышала краем уха, как Анджей звонил, торопливым, срывающимся голосом вызывая службу спасения по трем девяткам. Вот только Элен на новую попытку вдоха откашляла сгусток крови, зажмурилась и сквозь зубы втянула воздух — с шипением, словно он откуда-то упрямо уходил, не попадая в легкие.

— Элен… пожалуйста… дыши, давай… Врач уже едет…

Габи давила на рану, но чувствовала, что это не помогает. Ее трясло все сильнее, по оголенным плечам гуляли мурашки, словно на морозе. Тело одеревенело. Элен посмотрела на ее снова, будто бы осмысленно, а не в тумане боли.

— М… моя… — выдавила она и задохнулась, снова беспорядочно открывая и закрывая рот.

— Не говори. Мама, ничего не говори, береги силы, — выпалила Габи, склонясь к ней поближе, как если бы ее дыхание жизни способно было перетечь в слабеющее тело. Лбом ко лбу. — Мама, пожалуйста…

Она прикрыла веки, молясь внутри себя всем богам и ангелам, чтобы прямо сейчас сюда ворвалась бригада врачей и вытащила непобедимую Крылатую Элен с той стороны. Она всегда побеждает. Не может быть, чтобы сейчас было иначе. Одна на двоих дрожь. Волна агонии, растекшаяся вздохом облегчения.

Полная, беспросветная тишина. Время остановилось. Остановилось и сердце в груди Элен, трепыхнувшись в последний раз, будто крылья сбитой прямо в полете птицы. Габи продолжала сидеть, склонившись над ней и зажимая рану. Сейчас придет врач. Введет ей что-то, и Элен вдохнет снова. Она упрямая, она вырывала свою жизнь и не из таких передряг. Отчаянный поцелуй в лоб.

— Сейчас… Мама, потерпи немного… Все будет хорошо…

— Габи…

Осторожный шепот Анджея добрался до слуха будто через плотный слой ваты. Его ладони мягко легли на трясущиеся плечи, и Габи нервно дернулась, стряхивая это касание.

— Где… где врач?.. Почему так долго?..

Анджей присел напротив нее на корточки, обхватил заплаканное лицо в ладони и поднял ее голову, через силу заставив смотреть на себя. Сквозь соленую пленку найти его серьезный взгляд.

— Габи, хватит. Отпусти ее.

— Т-ты сказ-зал д-давить, — она отрицательно мотнула головой, а слезы уже градом катились с ее щек.

Подсознание очнулось раньше. Оно уже оплакивало, но мысль еще не пришла, не освоилась в понимании, не взяла под свой контроль тело.

— Ты можешь… Больше не давить, — Анджей через бездумное сопротивление оторвал ее руки от живота Элен. Кровь потекла вдоль пальцев к запястьям, к локтям. Густая, терпкая, пахнущая металлом, вкус которого застыл на языке, будто положила в рот холодный гвоздь.

— Н-нет, я-я д-должна…

Сделать что-то. Завести это сердце, провести искусственное дыхание, черт его знает — хлопнуть по щеке Элен и закричать, чтобы прекратила очередную игру и встала, наконец! Она же не может закончить свой легендарный путь вот так, на полу, пав от пули какого-то мальчишки?!

Габи судорожно втянула воздух, заставила себя опустить взгляд на лицо матери. Кровь на губах, неестественно светлая кожа. Разметавшиеся черные волосы и остекленевшие глаза, смотрящие вверх. Не небо, которое было ее страстью? На райские облака, которые уже ждали ее?

А может, на свою единственную дочь — то самое дорогое, что действительно стоило оставить этому миру.

Глава 18. Верю в тебя

Когда слишком сильно раскачиваешься на качелях, есть такой короткий момент в критической точке амплитуды: не чувствуешь ни собственного веса, ни опоры под собой, лишь потерянный контроль и остановка вдоха. Если такой миг занимает долю секунды — он даже приятен. Не успеваешь испугаться по-настоящему. Но жить в этой подвешенной невесомости три дня не пожелаешь и врагу.

Что-то бесконечно происходило вокруг, превращаясь для Габи в смазанное пятно и далекие разговоры. Она будто впала в транс, осталась в той минуте, когда мама умирала у нее на руках, и не могла проснуться. Через этот мутный фильтр отложилось, как Анджей оттаскивал ее от тела, чтобы дать дорогу бригаде скорой. Как засунул ее в душ и сам отмывал с нее кровь, а потом напичкал успокоительным, завернул в одеяло и баюкал, пока она не провалилась в подобие сна. Первый день из памяти будто вычеркнуло. На второй пришлось включаться в не самые приятные хлопоты.

Показания в полиции Габи давала как сомнамбула. И сколько бы раз лысоватый инспектор не выразил соболезнования и не заверил, что Нейт теперь выйдет из тюрьмы очень нескоро — на все это было невыразимо плевать. Она знала, кто виноват на самом деле. Кто показал убийце дорогу в дом, из-за кого вообще Коулман нацелился именно на Элен, а не на других кандидатов в парламент.

И даже если бы в доме не были завешаны все зеркала, смотреть на свое отражение Габи все равно не смогла бы.

Солнце припекало спину через траурное глухое платье и черную шляпку с вуалью, которая удачно скрывала опухшее лицо и покрасневшие глаза. Народа на Бруквудском кладбище собралось много: почтить память героини войны пришли и ее бывшие соратники в кителях летчиков, и бывалые генералы, и министры, и совет директоров компании, и множественные деловые партнеры. Все они строили скорбные мины, пока зачитывал молитву над гробом священник, и наверное, лишь в тихий плач Норы Габи действительно верила.

Для Лондона это просто необходимая, неприятная церемония. Благо, хотя бы в ее организацию не пришлось включаться по-настоящему: Анджей обо всем договаривался сам и взял на себя буквально все нюансы. Да, в ритуальном бюро Габи вынужденно показалась, но какое счастье, что она не отвечала на вопросы про количество цветов, сорт закусок на поминальном фуршете, материал обивки в последнем ложе Элен или выбор ее последнего наряда. Над последним, кстати, думать и нет необходимости: вряд ли могло быть что-то уместнее, чем темно-синий военный китель со всеми регалиями, медалями и погонами.

На шоколадно-коричневом дереве лежал флаг Великобритании. Раздался залп из ружей, и Габи вздрогнула всем телом, непроизвольно хватаясь за руку Анджея. Он был настолько рядом все эти дни, что казалось, без него не получится сделать и шаг, как инвалиду без костыля. Слез уже не осталось, глаза словно высохли, и теперь их только сухо жгло изнутри.

Элен будто спала, и ее черные волосы аккуратно лежали на белой подушечке, выбиваясь из-под пилотки летчицы. Она больше не казалась ни грозной, ни великой — а Габи