Сплошная непредсказуемость - Кендалл Райан

упущенного времени. — Крю преодолевает расстояние между нами в три шага — самых длинных, стремительных шага, которые напоминают, чем он зарабатывает на жизнь, ловя преступников, — и его ладони ложатся мне на талию так естественно, словно всегда там и находились. Потому что так оно и есть.

— Если по этой дороге проедет еще хоть кто-то, — мурлычу я, — я поставлю ворота.

— Уже в списке дел.

— С замком.

— С замком. — Его губы находят мою шею, и я чувствую его улыбку на своей коже, когда у меня перехватывает дыхание. — Больше никаких помех.

— Никаких помех.

Он подхватывает меня на руки, и я сцепляю ноги у него за спиной, а руками обнимаю за шею. Он несет меня по коридору в гостиную, и я уже жду, что мы снова окажемся у стены, но он проходит мимо.

Он усаживает меня прямо на обеденный стол.

Дерево холодит мою обнаженную кожу, и я делаю глубокий вдох, но тут его губы касаются моих, и мне становится все равно, холодно или нет. Крю целует меня так, словно изголодался по этому, словно последние четыре часа были пустыней, а я — водой, и я притягиваю его к себе за бедра, пока между нами не остается ничего, кроме жара, желания и категорического нежелания, чтобы нас прервали в третий раз.

Затем он укладывает меня на стол, опираясь одной рукой возле моей головы, а второй проводя вверх по моему бедру.

— Ты как? — спрашивает он, глядя на меня сверху вниз. Его голос хриплый и низкий, глаза потемнели, и я никогда, никогда не устану от того, как Крю Дженсен смотрит на меня в такие моменты — будто я единственное в мире, что имеет для него смысл.

— Отлично. — Я ухмыляюсь ему.

Он входит в меня, моя спина выгибается над деревянной столешницей, и я хватаюсь за край стола, потому что мне нужно за что-то держаться. Звук, который вырывается из меня, совсем не милый и не нежный — он дикий, отчаянный, идущий из самых глубин, и от него хватка Крю на моем бедре сжимается так, что по позвоночнику разлетаются искры.

Это безумно, сексуально и слегка сносит крышу — мы оба мчимся к финишу, которого нас лишили уже дважды, и я чувствую это, потому что мое тело уже несколько часов балансирует на грани, и мне почти ничего не нужно, чтобы снова оказаться там.

Крю склоняется надо мной, касаясь губами шеи, ключицы, изгиба груди, а его рука скользит между нами, находя ту самую точку, потому что Крю Дженсен доводит до идеала все, и я имею в виду абсолютно все.

— Да, там, — задыхаюсь я, сжимая его волосы в кулаке. — Не останавливайся, только не смей…

— И не подумаю. Да пусть хоть весь далласский отдел ФБР сюда приедет.

Я смеюсь, но смех тут же переходит в стон, потому что Крю меняет угол, попадая в самое чувствительное место, и у меня темнеет в глазах.

— Эм. — Его голос напряжен, он едва сдерживается. — Давай, кончай, потому что я в тридцати секундах от…

— Я близко, я так близко, еще немного… да!

Оргазм обрушивается на меня, как волна, после того как я целый день сдерживалась. Я наконец-то рассыпаюсь на части, и это настолько мощно, что я выкрикиваю его имя, моя спина изгибается над столом, и я впиваюсь в Крю так сильно, что наверняка оставлю следы. Спустя пару секунд он следует за мной с глухим рыком, который отдается у меня в груди; все его тело натягивается струной, а затем обмякает, когда он опускает лоб мне в ложбинку между грудей.

Мы лежим на обеденном столе и дышим так, будто только что пробежали марафон.

Его щека прижата к моей грудине, а я смотрю на потолочные балки, которые он установил прошлой весной. Мои ноги свисают с края, и это, без сомнения, самая неприличная поза, в которой я когда-либо оказывалась.

И я никогда не была счастливее.

— Мы только что окрестили обеденный стол, — говорю я.

— Угу. — Крю не шевелится. Думаю, он просто не в состоянии.

— Час назад им любовались мои родители.

Он замирает.

— Давай не будем об этом думать.

— Мама поставила форму с запеканкой ровно туда, где сейчас моя задница.

— Эмми. Пожалуйста.

Я смеюсь, сотрясая нас обоих, и Крю издает уткнувшись мне в грудь приглушенный звук — не то стон, не то смех. Его большой палец лениво выводит круги у меня на бедре.

— Крю?

— Хм-м.

— Ты бросил в Фостера свой бумажник.

— Бросил.

— Там же все твои карточки.

— Я в курсе.

— Он же купит какую-нибудь ерунду на твою кредитку. Ты ведь понимаешь?

Пауза.

— Оно того стоило.

Я смеюсь ему в грудь, он обнимает меня крепче, а утреннее солнце медленно скользит по полу дома золотистыми полосами, и я думаю: «Да. Оно совершенно точно того стоило».

Глава сорок четвертая

ДВА ГОДА СПУСТЯ

Крю

В приемной отделения медицины матери и плода в Далласе ровно двенадцать стульев, два старых журнала о грудном вскармливании и акварельный рисунок с изображением аиста, который выглядит немного пугающе.

Я знаю это, потому что пересчитал все дважды.

Рука Эмми лежит в моей руке. Сегодня у нее ровно двадцать недель. Экватор.

Живот теперь настоящий — не та стадия, когда думаешь: она беременна или просто плотно пообедала. Реальный, неоспоримый живот, в котором она растит человека, и который она неосознанно гладит одной рукой.

Вот как сейчас. Левая рука на животе, правая — в моей, ее большой палец вычерчивает круги на костяшке моей руки.

— Ты опять за свое, — говорит она, не отрывая взгляда от телефона.

— О чем ты?

— О твоей привычке сканировать помещение. Будто кто-то собирается взять штурмом приемную гинеколога.

— Я не сканирую. Я наблюдаю.

— Ты сосчитал стулья.

— Двенадцать.

— И выходы?

— Два. Плюс окно в уборной, которое может сгодиться в экстренном случае, но там будет тесновато.

Она поднимает на меня глаза. Эти ореховые омуты, теплые и насмешливые, в них столько всего, от чего у меня до сих пор щемит в груди даже спустя два года брака.

— Мы у врача, Крю. Это не секретный объект.

— Готовность — это стиль жизни, а не разовое мероприятие.

Эмми фыркает и возвращается к телефону. Она пролистывает список имен, который составляет уже несколько недель — общий документ в Google, в котором на данный момент шестьдесят три записи, отмеченные разными цветами (разумеется, ее рукой) и снабженные моими комментариями (плюсы, минусы, историческая значимость и колонка с