Когда расцветёт сакура - Виктория Богачева

Я сцепила зубы. Хотелось ущипнуть себя и проснуться, и что все случившееся было страшным сном. Самым худшим моим кошмаром.

Но Кёсукэ кричал прямо за спиной, и я знала, что не должна выпадать из реальности.

Ручей становился все шире и шире, превращаясь едва ли не в полноводную реку, и в какой-то момент мне в голову пришла совершенно безумная идея.

Я могу перейти его на другой берег. Может быть, они испугаются и не последуют за мной? Со стороны течение казалось невероятно мощным; в некоторых местах вода бурлила и пенилась.

Я припала на правый бок и натянула поводья. Лошадь заржала, но послушалась и повернулась к берегу. Спустя несколько секунд я услышала точно такое же ржание у себя за спиной. Мимо, не задев нас, пролетела петля из веревки, а затем донеслись сдержанные ругательства. Кажется, этот бросок предупредительным не был.

Не застав замедляться перед ручьем, чтобы не дать страху себя остановить, я вместе с лошадью ринулась в ледяную воду. От холода и резкого перепада температур я захлебнулась воздухом и закашлялась, подавившись.

— Вернись, дура! Вернись! — вопил Кёсукэ, но я упрямо двигалась вперед.

Широкие штаны намокли почти по пояс и отяжелели, сковывая движения. Примерно на середине я обернулась: трое из пяти самураев заходили в воду.

Волна, взявшаяся из ниоткуда, ударила кобылу в бок, и та ответила громким, возмущенным ржанием. Все было мокрым и скользким: седло, поводья, я сама. Кожаные ремни так и норовили выпасть из рук. Следующий удар воды заставил лошадь пошатнуться и отступиться, а еще один — буквально смысл меня из седла.

Я ушла под воду с головой, чувствуя, как тяжелая катана тянет на дно и не позволяет всплыть. В сознании все перемешалось: верх и низ, свет и тьма, и я закрыла глаза, провалившись в бездну.

38. Аромат ирисов

Над рекой поднимался водяной пар из-за бурного течения. До Камакуры оставалось меньше двух дней пути, и тем вечером мы раньшы обычного разбили лагерь на берегу ручья, который грозил вот-вот обернуться полноводной рекой.

Я хотел, чтобы войско отдохнуло, и оставшийся путь мы проделали быстро и налегке. Позади меня уже разожгли два больших костра, и уютный треск дров вместе с стрекотом стрекоз разносился над водой.

Громкие голоса заставили меня обернуться. Прокляв в очередной раз повязку, которую все еще носил на одном глазу, вторым я увидел, как в мою сторону поспешно шагал дозорный.

— Мы заметили всадника на лошади, господин, — сказал он, остановившись на почтительном расстоянии. — Он один.

— Всадник? Здесь, в лесу? — переспросил я, и самурай кивнул. — На нем есть знаки отличия?

— Их не видно, господин. Еще и туман мешается, — дозорный развел руками.

— Остановите его. И расспросите.

— Стрелами, господин? Остановить стрелами? — уточнил он, и я поморщился.

— Словами, Рю. Мы не разбойники, чтобы начинать со стрел. Расспросите и доложите мне, — я взмахнул рукой, отсылая недалекого самурая, а сам задумался.

Откуда бы в глубине леса взяться одинокому всаднику? Мы намеренно свернули чуть в сторону от дороги и остановились на ночлег у берега ручья, чтобы оказаться подальше от случайных путников или отрядов.

Любопытно.

Вскоре по доносящимся до меня громким голосам я понял, что всадник оказался в нашем лагере. Если он скажет что-то любопытное, самураи мне передадут. А нет — так и отпустим незадачливого путника во все стороны.

— Таро! — Мамору-сан окликнул меня, позабыв приличия, и я стремительно развернулся и зашагал ему навстречу.

Он спешил ко мне, оберегая раненую руку, которую по-прежнему держал в лубке, и его лицо выглядело по-настоящему взволнованным. И это не понравилось мне еще сильнее.

— Таро, — повторил он, когда мы поравнялись. — Тебе лучше посмотреть на это самому.

— На что? — нетерпеливо спросил я, следуя за мужчиной в дальний конец лагеря.

Я не помнил, чтобы когда-либо прежде спокойный и хладнокровный Мамору-сан вдруг терял лицо и показывал свои эмоции.

Когда я ступил под сень деревьев, где тесным кругом собрались самураи, они встали мне навстречу и расступились. Сперва на земле я не увидел ничего необычного и нахмурился: они дернули меня лишь потому, что забредший в лагерь всадник оказался худосочным мальчишкой, к тому же потерявшим сознание? Юней лежал на футоне спиной ко мне, его одежда — явно с чужого плеча — была ему велика и порядком изношена, вся мокрая, грязная, в многочисленных прорехах. Я видел тонкую, цыплячью шею, худые плечи, острые лопатки, что выпирали из-под куртки.

— Что тут происходит?! — недовольно заговорил я, не понимая, почему самураи и Мамору-сан неподвижно уставились на меня.

Юнец застонал, пошевелился и откинулся навзничь. Его длинные, спутанные волосы разметались на футоне, а лицо исказилось гримасой.

Красивое, бесконечно уставшее лицо, с заломами морщин.

Лицо Йоко.

Передо мной на футоне, одетая в мужскую одежду, без сознания лежала Йоко.

Я опустился на колени прямо на землю и протянул руку, тыльной стороной ладони коснулся ее ледяной щеки.

— Все прочь. Прочь! — рявкнул я, когда с первого раза не все самураи послушались приказа.

Зашелестела одежда, захрустели ветки под их шагами, и в двух шагах от меня остался лишь Мамору-сан.

— Она была на лошади. Без седла, без сбруи. Лежала поперек без сознания, — сказал он, встретив мой тяжелый взгляд. — Видимых ран и крови мы не нашли.

Я хлестко вскинулся, почувствовав прилив ярости. Как они посмели осматривать ее, касаться?!..

Пришлось заставить себя прикрыть глаза и обуздать бушевавшие внутри эмоции. Они думали, что повстречали неизвестного самурая, напомнил я себе. Они не знали, кто она такая.

Невольно я снова посмотрел на Йоко.

Что же с тобой случилось?..

— Вели поставить мне палатку вместо навеса. Пусть согреют большой котел воды. И пришли ко мне лекаря, — сказал я, совладав в гневом.

— Конечно, господин, — Мамору-сан кивнул и, повиновавшись моему жесту, ушел.

Йоко выглядела очень бледной. Я сжал в руках ее холодные ладони и попытался согреть их дыханием. Ее одежда отсырела. Накануне шел дождь, и выходило, что она провела без сознания больше суток? 

Как она оказалась одна посреди леса? Почему одета как мужчина? Я видел разорванные крепления для ножен на ее поясе. Она носила катану?…

Опомнившись, я поспешно стянул с себя плащ и укрыл им ее.

— Йоко, — позвал негромко. — Йоко, ты меня слышишь?

Она никак не откликнулась. Лишь тихо застонала и заметалась на футоне. Ее лицо исказилось от страха, брови сошлись на переносице, бледные