Полуночные признания - Дж. Л. Кенна

— Потому что с твоим появлением всё пошло к чертям! — орет он, брызги слюны попадают на щеку.

Развожу руки в стороны. — Мне было десять!

— Мне тоже!

Мы смотрим друг на друга. Моя грудь распахнута, дышу так тяжело, что тошнит. Глубоко вдыхаю, понижаю голос.

— Меня едва кормили, Хейден. Мать пускала мужиков трахать ее за наркоту, когда отец был на работе. Некоторые предпочитали меня ей, и она заставляла смотреть, как они дрочат в качестве платы за дозу. Родители ненавидели меня за то, что мне нужны одежда, еда, внимание. Моя жизнь была дерьмом.

— Знаю. Мы все знаем. Бедный Алек так много требовал, потому что получил так мало. Ричард и Мидж вложили столько в нового сыночка, что не заметили, что творится с тем, кто у них был. Они залечили боль одного, проигнорировав боль другого.

Сглатываю, бровь нахмурена. — Тогда расскажи. Расскажи, что пережил ты. Я весь внимание. Но это твой последний шанс, Хейден. Я устал чувствовать себя виноватым за то, что меня усыновили.

Хейден шмыгает носом, вытирая рукавом рубашки. Плюхается на диван, качая головой. — Неважно... — без адреналина он роняет голову на спинку. — Я, блядь, устал.

Расслабляю мышцы, качаю головой. Сажусь в кожаное кресло, осматриваю бардак от опрокинутого стола. Это была бутылка односолодового виски за 800 баксов, черт побери.

— Она приходила на каждый матч... Каждую тренировку... — голос Хейдена возвращает к разговору.

— Мама?

Он не поднимает головы, глаза закрыты, кивает. Грудь равномерно поднимается и опускается. — Пока в тот день не позвонили насчет мальчика, которому нужен дом. Она ушла с моего матча. Я узнал об этом от тренера, когда он сказал, что говорил с мамой и отвезет меня домой.

Плечо и рука Хейдена сползают по дивану, пока он не ложится на бок, сложив руки под щекой, как спящий ребенок. И впервые вижу человека, настолько уязвимого, что это почти трогает. По-человечески.

— Тренер... — бормочет он. — Лиф Ганнер... Такое имя не забудешь. Я не забыл, но совсем по другим причинам.

Смотрю на брата – будто бетонная плита упала в желудок. — Хейден... — он не отвечает. — Хейден, что случилось с Ганнером?

— После твоего появления она не пришла ни на одну тренировку. Была только на половине матчей. Даже когда умолял встретить или прислать водителя. Говорила: «Ты должен понять – ему нужнее». А если тренер Ганнер так любезен предложить помощь – зачем водитель? Плюс мои выходки... Она думала, время с ним удержит меня от проблем, — его полуприкрытые веки чуть приоткрываются, взгляд затуманен. — Ты был худшим, что случилось со мной.

— Расскажи, что, блядь, случилось.

Он не отвечает. Просто лежит, наполовину спит в костюме за две тысячи, пахнущем уксусом.

Христос. Встаю, не зная, что делать с телом и мыслями. Сжимаю кулаки, разжимаю, смотрю на единственного брата – кроме моего друга Престона – который у меня был. Подхожу к журнальному столику, поднимаю его, ставлю обратно перед диваном.

Поднимаю бутылку воды и протеиновый батончик Хейдена, кладу перед ним. Иду на кухню за веником и совком – снова подметаю разбитое стекло. Закончив, сажусь на столик напротив него.

— Хэй... — толкаю его за плечо. Он слегка приоткрывает глаза. — Хейден, присядь на минутку.

— Отъебись, — бормочет он.

Смеюсь, толкаю снова. — Оставлю в покое. Просто присядь, хочу поговорить.

Его веки приподнимаются. Со стоном приподнимается, смотрит на меня, как на шумного ребенка в самолете. Кладу локти на колени, наклоняюсь вперед.

— Хейден, прости. Мне в голову не приходило, что тебе тоже было тяжело. Очевидно, было. Я не должен был строить догадок о твоей жизни и ее легкости. Я рядом, если захочешь поговорить…

— Не хочу.

— Всё равно я рядом. И мне жаль.

Его глаза изучают мое лицо. Ощутимо осознание: за всю нашу жизнь мы ни разу не вели таких разговоров. Даже когда ладили или смеялись вместе – никогда по-настоящему не открывались. Всегда оставались настороже и соперничали.

— Я люблю тебя, Хейден.

Слова сорвались с губ прежде, чем мозг успел подать сигнал телу. Но произнести их было блаженством.

Уинтер когда-то сказала: «Убей его любовью, забудь остальное». Так и поступил. Поступаю.

— Ты мой брат, Хэй. Я люблю тебя.

Плечи Хейдена вздрагивают от беззвучного смеха. Он смотрит, будто ждет подвоха. И когда его нет, его улыбка гаснет.

— Люблю тебя, брат, — повторяю, надеясь, что до него доходит.

— Ладно. Могу отрубиться, или еще эмоции хочешь выгрузить со своего рельефного торса?

Смеюсь, глядя на свой обнаженный торс. — Скажи, что тоже любишь меня, — легкая улыбка.

— Нет. Сначала надень рубашку, блядь.

Смеюсь, тянусь, хватаю его за руку, притягиваю к себе в объятия.

— Господи, — шипит он, заставляя мой смех стать глубже. Но его руки неохотно обвивают меня, отвечая на объятия.

— Не знаю, что случилось, Хэй. Но однажды ты захочешь рассказать. Когда этот день настанет – я буду здесь. До самой смерти я здесь.

Хлопаю его по спине, отпускаю, позволяя плюхнуться обратно. Встаю, иду к шкафу, достаю плед, накрываю его.

— Поспи. Завтра уезжаю в Нью-Йорк, но позавтракаем перед отъездом.

Подняв руку, он машет мне, указывая, чтобы я свалил прочь. Улыбаюсь, выключаю свет, поворачиваюсь уходить.

— Я тоже люблю тебя, брат, — его хриплый голос звучит из темноты, дрожащий, наполовину спящий.

Моя улыбка становится шире, пока иду по коридору к спальне. Одни отношения на пути к исцелению. Осталось наладить еще одни.

Вернувшись из Нью-Йорка, верну свою девушку.

Она моя. И я не отпущу.

Глава 34

Неделю спустя…

— Уинтер, привет.

Соседка проходит мимо, пока я вхожу в парадную.

— Доброе утро, Тесс, — в руке огромный латте с шестью шотами эспрессо без взбитых сливок, пенки и с карамелью. Обычно не мой стиль. Не осень, и я не Кимберли, но сегодня проснулась с тяжелым грузом истощения.

Потом проверила коврик у двери на предмет ежедневного напоминания, что Алек существует и разбил мне сердце.

— Эти доставки у твоей двери наполняют коридор сладкими ароматами. У меня слюнки текут до самого офиса.

Вяло улыбаюсь, снимая солнцезащитные очки. — Прости…