Я тебя не хочу - Елена Тодорова

Нам сменили режиссера? Вуда в утиль. Тарантино в деле.

Гасим с Шатохиным друг друга по харям, кровяха хлещет.

Фоном нетривиально мотает балалайка. Это рингтон сохатого.

Деревня дураков, бля.

Рвем на ошметки тряпки Джорджо Армани. Эпично.

Больше десяти лет дружбы, и вдруг ни слова между нами. Вот прям, сука, ни слова. Объяснений нет. Но есть, мать вашу, причина. Есть. И ЕЕ имя Тоха произносить не смеет!

Что это? Хрен знает.

Просто ревность — не самоисправляющийся баг. Чернотой этого чувства заражены все мои органы. Болит каждая клетка. Да так, будто там последняя стадия рака. Лейкоциты бессильны. И действие алкоголя им, конечно, на помощь не шло. А вот адреналин, который высвобождается с агрессией, активизирует нужные защитные функции и провоцирует массовые взрывы.

Тихо-мирно подыхать я не согласен.

Я. НЕ. СОГЛАСЕН.

Похрен, чего мне эта победа будет стоить. Технически урон уже больше, чем готов выдержать человек. Но уничтожить Тоху я обязан.

И вдруг меня от него отрывают. Как бешеную псину резким ударом в бок сбивают в сторону. С грохотом влетаю в стену.

— Вы, сука, озверина перепили?! — горланит Бойка в гневе. — Что тут, мать вашу, происходит?!

Шатохин вскакивает на ноги. Я продолжаю валяться, потому как использую эту паузу на подумать.

— Если тебе вдруг интересно, за тот поцелуй, из-за которого ты так сильно страдаешь, ОНА врезала мне по яйцам, — информирует ебаный клоун с кровавой, но не менее самодовольной ухмылкой. — Врезала и ушла.

Я замираю, забывая о том, что должен дышать.

— Так все из-за девчонки? — уточняет Кир, не скрывая удивления.

Я подхватываюсь.

— Не называй ЕЕ имя! — невменяемо ору лосю.

Детский сад, да. Но, блядь… Так уж получилось, что я не нудист. Через край тот факт, что обнажил душу перед одним своим другом. Четверых я не переживу.

— Могила, — отбивает Шатохин сдержанно, дыша при этом так же загнанно, как и я.

Долго с него взгляда не свожу. Сканирую, как гребаный кьюар-код, в надежде разобрать всю подноготную. Пока, наконец, не убеждаюсь, что его чертовым словам можно верить.

— И если ты, буддист-похуист, с-сука, еще хоть раз к НЕЙ полезешь, я превращу твое табло в дупло.

— Понял. Не полезу.

Только после этого выдыхаю.

— Сделай кофе, — бросаю Бойке. В сторону лося все еще сердито рычу: — В гостевой комнате, как ты знаешь, есть новый шмот. Можешь взять.

Сам же, прихрамывая, поднимаюсь наверх в свою спальню.

Сердце колошматит грудь, выдавая джебы[2] помощнее тех, которые прописал мне в бубен Тоха. Однако самый сильный удар я принимаю, когда добираюсь до ванной — оверхенд[3] в темечко с неба.

Голова чуть не проваливается в тело. Позвоночник вибрирует. По мышцам расходится дикий коктейль жара и холода. А я, блядь, стою, смотрю на свое кровавое отражение в зеркале и, как истинный психопат, улыбаюсь.

Облегчение? Слабо сказано.

Я, сука, плыву от счастья.

И оно так, мать вашу, велико, что я даже всхлипываю. Пошатываюсь, будто пьяный. Чтобы поймать равновесие, с хриплым выдохом вцепляюсь ладонями в пьедестал раковины.

ОНА с ним не трахалась… И целоваться тоже не хотела...

Бля-я-адь…

Что с этим счастьем делать? От полноты чувств сердце грозит разорваться. И даже когда я с помощью интуитивных методик кое-как усмиряю скорость, от чертового жжения ничего не спасает.

Остро, до потери пульса, жажду увидеть Лию.

Но… Что я ей скажу? От одной мысли об этом с трудом выгребаю.

Проще не видеть.

Тягостно перевожу дыхание и лезу в душ. Пока стою под прохладными струями, по мозгам ходит все, что выдал Шмидт в ту ночь.

Не то чтобы я прям жалею… Но умом понимаю: кое-что говорить не стоило.

Перед тем, как спуститься обратно на первый этаж, прихватываю подарок, который приготовил за месяц до Тохиного дня рождения. Бросаю ему, конечно, как собаке. И похрен, что отвалил за гребаные часы больше трех кусков зелени. Если не поймает, рыдать не буду.

Благо у Лося реакция на зависть многим. Свое не упустит. Так что справляется.

— Ого, — рыгнув это, присвистывает. — Шикарные куранты, — заключает, примеряя подарок на руку. — Фирмà!

— С днем рождения, тюбик, — буркаю я презрительно.

— Спасибо, урод. Всегда знал, что ты надежный друг. Надежный, бля, как швейцарские часы, которые я, безусловно, с удовольствием буду носить.

— Зато в тебе надежности не больше, чем во вьетнамском презервативе.

— Ха-ха. Это ты, синяя морда, конечно, зря... Вьетнамские презервативы толпой против меня дрожат.

— Угу. Еще скажи, поцало, что рвутся от одного твоего взгляда.

— При виде моего члена — точно.

— Сука, хватит хуями мериться, — вмешивается подуставший от нас семьянин Бойка. — Заткните свои ххl-хлебала бодрящим веселящим.

И это он, естественно, о кофе.

Затыкаем. Точнее, заливаем. Однако расслабиться мне в это утро, вероятно, не судьба. Да и корешам моим, пока в моем доме есть сумасбродная служанка, тоже.

— Ах ты ж… Едрена мать! — ругается она, едва успев оценить новый погром. — Какого черта тут опять произошло?! Сколько можно, а? Я же только вчера отмыла стены! Каждый раз тонны мусора после вас! Тонны! И мебели скоро не останется… Эм-м… А че это вы такие «разукрашенные», как сражающиеся за мамонта антропоиды? М? Гоминиды, блин. Три целых глаза на толпу! Два из которых у Бойки! У вас обновление эволюции не подгружается? Приматы! Еще чуть-чуть, и будете в пустой пещере сидеть. Ничего не останется! Вы и провода из бетона вырвете!

Я должен поставить ее на место.

Должен.

Но…

Блядь…

При виде ведьмы у меня не то что дыхание спирает. У меня, сука, клинит челюсть. И все, блядь, что ниже ее — тоже. Сижу на этом долбаном диване и обтекаю, как чмо.

Хрен знает, сколько сижу.

— Гав-гав-гав, гав-гав-гав… Задрала! Башка от тебя трещит! — все, что направляю в сторону фурии, прежде чем сорваться наверх, оставив ей на растерзание прихуевших Бойку и Тоху.

Она их, конечно, выставляет быстро.

— Допили кофе? Все, ребята. Пора и честь знать! На выход. Оба.

— На связи, — роняет Бойка.

— Ага, с ЭТОЙ ни ответа, ни привета, — подгрызает Тоха по пути к двери.

— Но мне, конечно, очень интересно, как у вас дела! Держите в курсе! — кричит им вслед Шмидт.

Через мгновение после того, как входная дверь закрывается, в замке проворачивается ключ.

Отлепляясь от стены, чтобы двинуться в сторону спальни, слышу, как служанка ворчит:

— Нефиг шастать.

Тихо, к слову, до конца дня так и не становится. Убираясь, простолюдинка практически без умолку бубнит.

Долетает до моих ушей