Я тебя не хочу - Елена Тодорова

Улыбаюсь шире.

— Моим деткам нужен корм. Закажи. Пусть привезут, раз уж мы остаемся.

— Не твоим, а моим.

— Я твое отцовство не признаю.

— Как и я твое материнство. Будем судиться.

Оборачиваюсь. Стопорюсь на Фильфиневиче взором.

Не понимаю, как ему это удается, но от его взгляда в моей груди будто дополнительная пара легких появляется. А может, это волшебные цветы… Не знаю. Нутро трепещет. Голова кружится.

Разве все это не результат перенасыщения кислородом?

— Обязательно, Дима. Судебные издержки на тебе.

Поддерживая этот бессмысленный договор, он кивает.

Достает с кармана штанов телефон и садится рядом со мной на пол. Уставившись в экран мобильного, мы сначала изучаем информацию по питанию щенков биглей, а затем, совсем немного попрепиравшись, заказываем не только лучший корм, но и мисочки, лежанку и игрушки.

У меня периодами пропадает дыхание. Особенно, когда Фильфиневич придвигается слишком близко. Но в целом общение со спокойным демоном проходит достаточно сносно.

— Закажу и нам что-то из еды, — говорит он, продолжая копаться в телефоне. — Что ты хочешь?

— Клубники со сливками, — выпаливаю я.

И краснею, едва Дима вскидывает удивленный взгляд.

Мне стыдно. Но не за сделанный выбор. А за мысли, которые ему предшествовали.

Я, конечно, понимаю, что Люцифер не Ричард Гир, а я не Джулия Робертс, но мне вдруг очень сильно хочется, чтобы этот уикенд стал особенным.

— Окей, — отзывается Фильфиневич. — Закажу еще что-нибудь из итальянского ресторана. Не против?

И снова его голос — льющееся из прошлого века эхо. Обволакивает, порождая сумасшедшее благоговение.

— Нет… Не против.

После оформления всех необходимых заказов мы разбредаемся по ванным. Дима, естественно, бесконечно долго купается. Я же управляюсь минут за десять. Но меня это не особо беспокоит. Чувствую себя вполне свободно. Покопавшись в бесценных вещах Люцифера, натягиваю боксеры, футболку, спортивные штаны и толстовку. Под струями горячей воды вроде и согрелась, но дрожь почему-то не проходит. Возможно, стоило бы просушить волосы. Но я не привыкла таким заниматься. Хорошенько протираю пряди полотенцем, и на том все.

Не дождавшись хозяина, спускаюсь на первый этаж. А чтобы нескучно было, переношу в гостиную песиков и, расположившись с ними на ковре, включаю телевизор.

Щенки практически сразу от меня удирают. Виляя хвостиками, принимаются за изучение новых территорий. Приглядываю за ними, но по большей части пялюсь в экран. И все равно не получается сосредоточиться на разворачивающемся действе.

Слишком много всего в голове. Ее раздирают противоречия.

Я не понимаю, что я здесь делаю. Не понимаю, как после всего поддалась на провокации и уговоры Фильфиневича. Не понимаю своего личного желания быть здесь.

— Нравятся черно-белые фильмы? — вырывает меня из размышлений Дима.

Боже, я так увлеклась рефлексией, что не услышала, как он подошел.

— Не то чтобы очень… — шепчу я сипло, отвечая на его вопрос. — Неожиданно захотелось.

Сердцебиение учащается.

Прежде чем взглянуть на Люцифера, неосознанно расширяю глаза. А когда сталкиваемся, размыкаю и рот. Втягиваю через него кислород.

Что сказать?

Чувствую себя исключительно странно.

Внутри все накаляется, бурлит и порхает.

Я петарда и бабочка. Не иначе. Два в одном. Ощущения круче, чем во время самого сложного танцевального прыжка и изящного выхода из него. Фейерверки и сопутствующие им колебания прекращаются, когда звонят в дверь, и Дима уходит принимать заказы.

[1] And I will always love you (англ.) — Я всегда буду любить тебя. Строчка из песни Уитни Хьюстон.

47

Если я сделаю то, что ты хочешь…

© Дмитрий Фильфиневич

Снова привычная реальность падает. Снова я не я.

Ау, индивид? Куда, блядь, урыл?

За окном льет дождь. В гостиной погашен весь свет, а исходящее от плазмы чб-зарево — мизер, неспособный рассеять внушенную моему извращенному воображению интим-атмосферу.

В распоряжении кресло, кушетка и два дивана, а я валяюсь на ковре рядом со Шмидт и чертовой псарней. Ах да, рядом еще клубника, которой ведьма подпитывает свою колдовскую силу. Она кайфует, пялясь в экран, а я хуею от вида сливок на ее губах. Подвисая на сюжете, служанка не сразу их облизывает. А уж когда облизывает, в рот отправляются и липкие пальцы. В очередной раз поражаюсь тому, что эта ее дурная привычка так вштыривает! Кто-либо другой подобными действиями вызвал бы сугубо омерзение.

— Поцелуй меня. Поцелуй меня, как в последний раз, — льющийся из динамиков объемный звук заполняет собой все пространство.

Нет шансов не услышать.

Шмидт краснеет и смущенно кусает губы. Повернувшись ко мне, смеется.

Я веселья не разделяю. Не в силах. С трудом таскаю в себя и из себя воздух. Во мне будто какой-то мотор сдох. Хотя сердце пашет исправно. Даже чересчур рьяно.

Думаю о том, что Лия сказала, будто бы я должен постараться, чтобы ей было интересно. А сделать ни хрена не могу.

Я хочу ее рот. Хочу раздеть догола. Хочу загнать в ее ведьмовское тело член.

С каждой гребаной секундой накал усугубляется.

Дураку понятно, что я нуждаюсь в системном предупреждении, с которым появится возможность переключиться. Но мое сознание не мне, а какому-то дьяволу на руку работает. Штормит нереально. Сука, да такого эффекта ни одно запрещенное вещество не дает! Шмидт вновь сосредотачивается на экране, а я с шумным выдохом откидываю голову на подушки дивана, которого до этого касался лишь спиной.

Прикрывая глаза, невольно задаюсь вопросом: «На что, блядь, похож этот вечер?» Никак не могу подобрать определение.

Странное перемирие. Обманчивый союз. Мучительная связь.

Какова моя участь? Наблюдать и страдать? Пиздец, удовольствие.

Предо мной, как перед Гамлетом, предстает экзистенциальная дилемма: поить или не поить. Да, я в курсе, что там несколько о другом. Но суть в том, что в масштабах моя проблема ничуть не меньше.

Я хочу, чтобы Шмидт подтаяла. Вот только моя надменная натура желает, чтобы она вся со мной была. В трезвом уме. Это важно.

Да, важно. Но сколько нам еще молчать? Четверть меню итальянского ресторана оприходовали в тишине. Скоро Фиалка прикончит и клубнику. И что, мы тупо ляжем спать? Я просто не знаю, о чем говорить. Блядь, да, конечно, знаю… Только не с ней!

Разве у меня есть выбор?

Испустив тяжелый вздох, поднимаюсь и плетусь в сторону бара. Шмидт отлипает от экрана. Все так же молча наблюдает за тем, как я открываю шампанское и разливаю шипучку по фужерам. Не говорит ни слова, даже когда я, подхватив бутылку и бокалы, возвращаюсь, чтобы вручить один из них ей.

Принимает.

Сука, неужели уговор «не скандалить» в нашем случае равен исключительно