Я тебя не хочу - Елена Тодорова

Лишь после второго фужера язык развязывается.

— Что происходит? Почему ты смотришь фильмы о любви? Я не понимаю, ведьма. Это так на тебя не похоже.

Все, что я делаю, чтобы эти вопросы не звучали как начало конфликта — убираю мат, приглушаю голос, расставляю паузы и тяну некоторые слова.

— Какая любовь, Дима? — отбрехивается моя порозовевшая визави. — Это военный фильм.

Хмыкнув, качаю головой. Одновременно с этим тихо ржу. Таким образом мягко показываю, что ни хуя не верю в ее ответ.

— Что? — возмущается Лия.

Ведьма с бездонными глазами, в которых хранится таинство бытия.

Один ее взгляд вызывает у меня и гремучую боль, и глубокую печаль, и щемящую тоску, и ошеломляющую радость.

— Ничего, — буркаю угрюмо.

Шмидт щурится.

— Ты обещал, что мне будет весело. А мне не весело. Я хочу уйти.

Блядь, я ненавижу себя за это, но факт есть факт: на это заявление мой организм отзывается ебаным стрессом — грудь резко опаляет жгучим жаром, сердце принимается убойно топить, мышцы в районе шеи и плеч деревенеют от напряжения, следом за выступившим на коже потом появляется дрожь.

Я должен что-то сказать. Вот только язык в пересохшем рту вдруг разбухает и превращается в бесполезное бревно. Молчу, будто мне похуй.

Хотя более чем уверен, что глаза опровергают сей факт — таращусь на Шмидт в несвойственном для себя приступе паники.

Она же, вздохнув, возвращается к просмотру унылого кино.

Максимально незаметно перезагружаю легкие. С выдохом будто проседаю. Вязну в каком-то дерьме.

Какое уж тут веселье?

Сердце не замедляется ни на секунду. А периодами, когда особо трешовые мысли наводняют мозг, еще и ускоряется.

Почему она не уходит? А если соберется, как я ее, мать вашу, остановлю?!

Заливаю тревожность шампанским.

Сука, со Шмидт я точно сопьюсь. Психушка не за горами.

Что за хрень?

Дело ведь не только в физической потребности припарковать свой член во влажном теплом месте. Через блядскую близость я рассчитываю закрыть те вопросы, которые не способен решить вербально.

Проходит еще минут сорок.

У ведьмы стартует новый фильм. А меня, наконец, догребает.

Когда на экране снова начинаются разговоры о поцелуях, понимаю, что третьего шанса у меня не будет. Может, в вине, как принято считать, и нет истины, но в нем однозначно реально утопить свою гордость.

Остается надеяться, что алкоголь ослабил и ненависть Шмидт.

Резко подавшись в сторону, скольжу ладонью по спине служанки. Чувствуя, как она вздрагивает, веду второй рукой по ее животу и сцепляю с первой на боку в замок.

Лия дергается. Пытается освободиться. Но я уже не отпускаю.

— Со мной был твой лучший поцелуй, — выдыхаю, наблюдая за мимикой ее лица.

— Ты напился, что ли? — шепчет зверушка задушено.

— Просто признай, — настаиваю. И повторяю: — Со мной был твой лучший поцелуй.

— Мечтай!

В другой момент я бы разозлился. Однако сейчас мне хочется смеяться, ведь подтверждением моего заявления служит столь редкое природное явление, как волнение Шмидт. Его, мать вашу, в книгу Гиннесса можно заносить.

— А что, нет? — толкаю довольно, не позволяя ей вырваться. — Иди сюда, — зову нахраписто. И, не сдержавшись, сам к ней лезу. Прижимаюсь губами к тому месту на шее, где под тонкой кожей тарахтит пульс. — Иди сюда и докажи, что я не лучший…

— Нет, Дима… Нет… — задыхается ведьма, в то время как я принимаюсь влажно мусолить каждый, блядь, доступный сантиметр ее тела.

— Докажи, что не поплывешь от моего поцелуя.

— Нет!

Этот выкрик достаточно громкий, чтобы послужить определенного рода сигналом. Ослабляю тиски и отстраняюсь. Сосредоточенно смотрю девчонке в глаза.

Она явно пребывает в растерянности. Но, поймав мой взгляд, все же хохочет.

С меня смеется? Похрен.

— Иди сюда, — рычу настойчивее и вновь ее притягиваю. Вдохнув вишневый запах волос, прикрываю глаза и взбудораженно с одышкой тарабаню: — Я готов обещать тебе пол ебаного мира, Шмидт… Блядь… Весь ебаный мир!

По звуку это, черт возьми, фа диез первой октавы.

А по смыслу… Шок чистоганом.

Замерев у шеи ведьмы, впадаю в затяжной транс.

Настолько?! Настолько она мне нужна?!

Ерунда же… Я действительно критически пьян.

— Ну ты и сказочник, Дима… — оживает Лия. Снова смеется, но голос при этом хрипит и подрагивает. — Дуремар!

Да мне похую, как она называет. Все, что интересует — ее недоиспользованное тело. Точка.

— Дай мне, — выпрашиваю с неистовством одержимого. — Дай.

Так крепко Шмидт стискиваю, что сам последствий своей силы опасаюсь.

— Ни за что… — пыхтит она, упорно отталкивая. — Ты мне что сказал?

Зажимаю служанке ладонью рот, когда понимаю, что она собирается повторить все те ужасные слова.

— Забудь, — требую жестко, едва скрещиваем взгляды. — Это вранье галимое! Все вранье!

Лия молчит.

Прожигая своими горящими, словно раскаленные угли, глазами, добирается до самого чувствительного и уязвимого места в моей черной душе. Уже не удивляюсь тому, что она точно знает, куда идти. И, конечно же, ни на миг не сомневается в своих действиях — минирует и подрывает.

Это не часть войны. Это хладнокровное устранение прогнивших тканей.

Пока незаметно хватаю ртом кислород, Шмидт смахивает мою ладонь со своих губ и с горячностью выпаливает:

— Докажи, что действительно помешан на мне!

Такая формулировка, когда она исходит из уст Лии, меня пиздец как не устраивает. Это полная хуета! Я не должен подтверждать! Но я, блядь, не в том положении, чтобы выкручиваться.

Сдавленно сглотнув, мечусь по ее лицу всполошенным взглядом.

— Как? — уточняю в итоге, впервые соглашаясь с тем, что проклятая ведьма Шмидт является моим наваждением.

Ее щеки загораются.

Я, блядь, тешу себя надеждами, что это хороший знак. Сука, до последнего! Пока Фиалка не преодолевает столь ценную для меня стыдливость.

— Попробуй меня языком, — задвигает она коварным шепотом.

Нихуя себе канонада[1]…

Я, мать вашу, не злюсь. Я не злюсь! В принципе никаких особых эмоций не испытываю.

Просто отвечаю твердо, по факту:

— Нет.

Шмидт разочарованно кривится.

— В таком случае я продолжу думать, что отвратительна тебе, Фильфиневич. К счастью, я все еще способна жить с этой мыслью.

Вот после этого я свирепею.

— Ты, блядь… — сиплю я и торможу.

Сиплю и торможу. Сиплю и торможу. Сиплю и торможу.

С-с-сука…

Совершаю глубокий натужный вдох и столь же интенсивный выдох, чтобы по итогу рявкнуть:

— Ты, мать твою, понимаешь, что требуешь?!

— А как же «весь гребаный мир»? — припоминает язва мне мои же тупые обещания. — По-моему, куннилингус — это совсем крошечная часть вселенной. Не вывозишь своих обещаний?

— Ты-ы-ы… — снова выталкиваю на гудящем дрожью выдохе. Пока, наконец, не рычу: — Даже