Обскур - Ирена Мадир

взгляд ко мне. Жутковатый вид неестественных глаз впился в меня. – Я не должна была так поступать, да? Нельзя истязать людей сутью самой Пустоты и Смерти – обскуром, из которого когда-то вылепили меня. Но я это сделала. Может, это потому, что последней убитой в Кега была женщина? И её облик приклеился ко мне. Вероятно, и часть её мыслей… И потому мне хотелось… что-то вроде детей?

Почему-то мне казалось, что рассуждения гомункула не нуждались в комментариях. Она будто пыталась выговориться, впервые за… Тысячу зим?

– Но даже мои Черепа не дали мне того, чего я искала. Ничто не даст… Я гомункул. Я изначально Пустота…

Приходится выждать пару минут, пока она уже смотрит не на меня, а сквозь, будто размышляя о чём-то. Только спустя время, когда я понимаю, что продолжения не будет, решаюсь уточнить:

– А философский камень? Просто в книгах…

– Там есть рецепт камня? – почти ужасается гомункул. По крайней мере, её мимика пытается отразить что-то подобное, хотя и получается… неестественно.

– Нет, это считается мифом. Но… Недавно колдуны охотились за этим камнем…

– Да, Сокол говорил… Что ж… Это не только камень, он может быть чем угодно. Жидким, твёрдым, газообразным. И он может быть любым во мне. Он и есть я. Что-то вроде моей души или разума… У меня нет мозга. Как бы забавно это ни звучало, нет сердца, кишок или костей. Только философский камень, моё ядро, удерживающее обскур. Он заменяет мне плоть, и умеет преобразовываться, создавая новое тело…

Я вспоминаю то, какой огромной она была в пошлом, которое показала. Вероятно, это связано с этой особенностью. Гомункул буквально может становиться чем угодно…

– А кровь, зачем она?

– Жизненная сила человека – ценный ресурс, чистая энергия. Её можно выпивать вместе с кровью, это самый простой способ. Люди едят, чтобы восполнить силы, я тоже в каком-то смысле, хотя могу существовать долгое время без этого, но не сейчас, когда мне нужно поддерживать своих созданий.

– Черепов? Но… Они ведь сам потребляют кровь, разве нет?

– Да, но они делают это для своего ядра. Философский камень не их часть, но служит пропуском в Пустоту, откуда черпается обскур. Ты знаешь, как преобразован философский камень для них…

– Черепа, – бормочу я. – Камень может быть чем угодно, даже маской… Но откуда столько камней? Раз для создания одного нужно так много жертв…

– Философский камень один. Это я. Остальное – мои осколки, отданные добровольно. Раздробленный камень требует постоянного насыщения. Этого требуют маски Черепов, и тогда они пьют кровь, этого требуют Бездны, и тогда мы укрепляем их истончающиеся печати. Нам необходимо хранить их целостность, ведь иначе заключённые высвободятся и сделают всё для возвращения Первого. А он не просто устроит хаос, он уничтожит Шаран. Потому что поклялся сделать. Но мы с Черепами можем сдержать это, можем отсрочить конец света. Однако их всё меньше…

Я опускаю голову, позволяя рыжим волосам упасть на лицо. Теперь мне даже немного стыдно за нападение на Барса. С другой стороны, он едва не убил Хоука!

– Отчасти виновата я. Назвалась Королевой, но ушла, – бормочет гомункул. – Просто слишком устала… Так сильно устала… Но нужно продолжать… Ты готова?

– К чему?

– Вернуться.

Я не успеваю ответить, потому что снова ощущаю то самое неконтролируемое падение…

Глава 27

КУКЛА

Я прихожу в себя от удара в спину, словно только что действительно рухнула вниз. Подо мной – холодная каменная крышка гроба, на которую меня затащили, чтобы перерезать горло… Рана! Я резко сажусь и ощупываю шею, но никаких следов нет, кроме оставшейся на пальцах крови. Это приносит лёгкое облегчение, хотя расслабляться точно рано.

Алый свет от кристалла, вмонтированного в сводчатый потолок, придаёт помещению ещё более жуткий вид. Мне требуется поднять голову, чтобы взглянуть на символ, вырезанный наверху, и убедиться, что он точно такой же, как и в глазах гомункула – символ философского камня…

Я поворачиваю голову туда, где на периферии зрения замечаю движение. Меньше чем на расстоянии вытянутой руки от меня замерла гомункул, бросавшая меня из воспоминания в воспоминание. Сейчас она выглядит иначе: на ней чёрное старомодное платье с высоким воротом, глаза цвета киновари скрыты знакомой уже костяной короной, и в худощавом теле с мертвенно-бледной кожей заметна спрятанная внутри мощь.

Растерянный взгляд скользит по её фигуре, прежде чем переключиться на что-то более важное. На кого-то. Хоук! Сейчас я слишком хорошо помню отчаяние и боль в безднах его зрачков. А ещё там таился страх. Не за себя, а за меня… Желание кинуться к нему и расцеловать, просто чтобы убедиться, что мы оба в порядке, не покидает, однако я не шевелюсь. Боязно сделать лишнее движение, чтобы не спровоцировать Черепов, держащих Ворона.

Он стоит на коленях, цепи разорваны, а его руки вывернуты, выгнуты неестественно настолько, что острые обломки кости пронзают плоть, выходя наружу. Голова Хоука опущена, лицо зарыто маской и волосами, но видно, как тяжело вздымается его грудь от хриплого дыхания. Тусклые красные огоньки в глазницах дрожат, будто вот-вот потухнут.

– Не ищи его внимания сейчас. Он потерян в обскуре, безумен. – Слова гомункула эхом отскакивают от стен, усиливая зловещую атмосферу.

Я опускаю ноги с гроба и возвращаю себе вертикальное положение. Черепа почти не двигаются, они застыли изваяниями, словно в ожидании приказа, но гомункул не спешит обращаться к ним. Хотя её глаз не видно, меня не покидает ощущение, что смотрит она прямо на меня.

– Его безумие было вопросом времени. Никто не начинает передавать обскур просто так, а ты пропитана им из-за него. – Палец гомункула указывает на Хоука. – Ибо Ворон отдавал тебе ту часть, с которой не справлялся сам. А ты впитывала это и обскур приживался, потому что уже была сломлена. Ты познала горе смертей, не так ли?

Вспоминаются все похороны, все лица умерших… Дедушка, бабушка, папа, мама… Всё верно… Гомункул и сама знает, потому не ждёт подтверждения, завершая мысль:

– Всё это отсрочило неизбежное, но не остановило.

Я обхватываю себя руками, пытаясь унять дрожь. Тело трясёт от напряжения, а голова начинает кружиться,