Ненужная избранница дракона - Виолетта Вейл

ударил клятвами сразу, больно, ослепительно. Но я смотрела только на одну: клятву Ортансии хранить честь выше крови. Она питала круг изгнания.

— Леди Ортансия, — сказала я сквозь вихрь. — Вы не храните честь. Вы боитесь, что без нее никто не увидит вас.

Она резко повернулась ко мне.

— Молчать!

— Нет. Вы изгнали бы любую женщину дома, если бы она показала, что ваша гордость пустая. Кассандру вы превратили в святую, Мирену — в инструмент, себя — в дверь, за которой ничего нет.

Голубой вихрь ударил по мне, но серебряная нить на запястье вспыхнула.

Мирена подняла голову.

— Тетя.

Ортансия не смотрела на нее.

Тогда Мирена сказала громче:

— Я не отдаю вам свое имя.

Круг изгнания дрогнул.

Ортансия побледнела.

— Ты уже недостойна его.

— Возможно. Но оно мое. Не потому, что вы разрешили. Не потому, что мать хотела сделать меня нужной. Я Мирена Астерваль. Не избранница, не замена, не цепь для дракона. И если дому стыдно за живую правду — пусть дом краснеет сам.

Синяя клятва вокруг нее вспыхнула и стала белой по краям.

Круг изгнания треснул.

Архивные пластины упали на пол дождем серебра.

Ортансия отступила, будто получила удар.

Рейна мгновенно оказалась рядом и приставила меч к ее горлу.

— Именем королевы, вы арестованы за нападение на свидетельницу и попытку уничтожения доказательств.

Ортансия дышала тяжело, но не сопротивлялась. Ее голубой камень на груди погас.

Мирена стояла посреди архива, бледная, дрожащая, но не изгнанная.

Я медленно подняла повязку Аристы и снова обернула запястье, пока клятвы не перестали резать глаза.

Арвен держал рассеченный рукав и смотрел на нас обеих с выражением человека, который устал быть правым.

— Ну что, — сказал он. — Записи мы нашли. Родовую драму получили. Кто-нибудь ранен достаточно для моего профессионального удовлетворения?

Мирена вдруг тихо рассмеялась.

Не красиво. Не ломко. Просто от усталости.

— Кажется, я.

Арвен посмотрел на нее внимательнее.

— Душевные раны я лечу плохо.

— Я заметила.

— Зато могу дать отвратительный отвар.

— Теперь понимаю, почему Лиара вас терпит.

— Она не терпит. Она создает мне работу.

Я подняла одну из пластин с пола. Потом вторую. Третью. Рейна приказала стражам собрать все, что касается Велисс, Кассандры, Эдмара и формулы нужности. Серая пластина Кассандры легла отдельно, в королевский футляр.

Когда мы вышли из архива, посольский дом уже не казался таким блестящим. Зеркала в холле потускнели. Слуги избегали смотреть на Мирену, но теперь в их взглядах было не только презрение или страх. Кто-то видел, что изгнание не сработало.

Иногда этого достаточно, чтобы легенда начала трескаться.

У дверей Мирена остановилась.

— Лиара.

Я обернулась.

— Спасибо, — сказала она.

Слово далось ей тяжело.

— Я не простила вас.

— Я знаю.

— И не знаю, простю ли.

— Знаю.

— Но сегодня вы сами удержали свое имя.

Она посмотрела на темное небо над городом.

— Да. Кажется, впервые.

Мы вернулись в Грозовой Шпиль поздно.

Каэл ждал не у ворот, а в нижнем дворе, потому что теперь я не просила его не подходить. Когда экипаж остановился, он сразу посмотрел на меня, потом на Мирену, потом на футляры с записями.

— Получилось?

— Да.

— Цена?

Арвен вышел следом и поднял порезанный рукав.

— Мой любимый плащ, нервная система и остатки веры в семейные ценности.

— Все живы? — спросил Каэл.

Мирена ответила сама:

— Да.

Он посмотрел на нее.

Между ними прошло что-то тихое, сложное, не похожее ни на прежнюю привязанность, ни на вражду.

— Хорошо, — сказал он.

И только.

Но Мирена, кажется, услышала в этом больше, чем ожидала. Она опустила глаза и пошла за Рейной к королеве.

Я осталась с Каэлом у экипажа.

Ночь была холодной, над Шпилем собиралась гроза. Где-то внутри дворца ждал завтрашний день перед судом. А в футлярах лежало грязное серебро Велисс, серая правда Кассандры и новая клятва Мирены, которая могла стать или спасением, или еще одной раной.

Каэл тихо спросил:

— Ты устала?

— Очень.

— В башню?

Я посмотрела на освещенные окна Грозового Шпиля.

— Да. Но сначала к королеве. Надо отдать записи.

Он кивнул.

Не спорил.

Пошел рядом.

И только у самой лестницы сказал:

— Я рад, что ты вернулась.

Простые слова.

Без цепи.

Без просьбы.

Без «ко мне».

Я ответила так же просто:

— Я тоже.

И в эту секунду последнее отражение внутри меня показало не чужую клятву, а мою собственную, совсем новую и еще слабую:

«Не бежать от тепла только потому, что когда-то тепло становилось клеткой».

Я не сказала Каэлу.

Пока.

Но позволила этой клятве остаться.

Глава 25. Последняя ночь перед судом

Королева Элисанна принимала записи Астерваль не в малом зале и не в кабинете, а в бывшей комнате совета Рейвендаров.

Это было намеренно.

Еще вчера за полукруглым столом из черного дерева сидели люди, которые решали, можно ли признать меня опасной, стереть, передать, запереть, использовать. Теперь на их местах стояли королевские писцы, белая стража и серебряные футляры с доказательствами. Черный стол очистили от родовых печатей, но следы старых кругов все еще виднелись на поверхности — тусклые, как шрамы после плохо зажившего ожога.

Когда Рейна положила перед королевой серую пластину Кассандры, Элисанна не сразу прикоснулась к ней. Сначала посмотрела на Мирену.

— Вы понимаете, что эта запись ударит по дому Астерваль почти так же сильно, как по Эдмару?

Мирена стояла прямо, хотя после архива едва держалась на ногах. На запястье у нее была тонкая повязка Арвена, на платье — след серебряной пыли от разбитых пластин. Без украшений, без родового блеска, она выглядела не слабее, а честнее.

— Понимаю.

— И все равно передаете ее суду?

— Да.

— Почему?

Мирена посмотрела на футляр.

— Потому что если я снова начну выбирать, какую правду удобно оставить, Эдмар уже победил. Даже если его казнят.

Королева чуть склонила голову.

— Хороший ответ. Поздний, но хороший.

Мирена не опустила глаз.

— Поздний — это лучше, чем никогда?

— Иногда. Завтра узнаем.

Арвен у стены тихо пробормотал:

— У нас тут все живут под девизом «завтра узнаем, умрем ли сегодня».

Нара, сидевшая рядом с Тавеном, строго посмотрела на него:

— Лекарь, не пугайте.

— Я не пугаю. Я формулирую.

Тавен, завернутый в плед вопреки собственному возмущению, поднял чашку.

— Формулируйте тише. Меня заставляют выздоравливать.

Нара с явным удовлетворением поправила плед на его плечах. Тавен сделал вид, что терпит исключительно ради государственных интересов.

Королева открыла первый футляр с грязным серебром. Пластины Астерваль лежали аккуратными рядами, каждая теперь была подписана королевской рукой Рейны: содержание, приблизительный год, возможные участники, степень риска для суда.

— Эти записи