Ненужная королева обречённого дракона - Юлий Люцифер

Финн крикнул:

— Записываем без последней части?

— С последней! — ответил Гарт.

И тогда вся академия произнесла:

— Артарион Морвэйн живёт без чужой вины.

Белый глаз раскололся.

Не погас — именно раскололся, как скорлупа. Свет разлетелся по стене тонкими осколками и осыпался пепельно-серой пылью. Камень, на котором он был выжжен, остался цел.

Снаружи ударили снова.

Но уже обычным тараном.

Без белого света.

Ренн поднял меч.

— Теперь они пойдут руками.

Элина едва стояла.

Мира появилась на нижней лестнице. На её лице было что-то такое, от чего сердце Элины остановилось на мгновение.

— Метка? — спросила она.

Мира не ответила сразу.

Потом сказала:

— Трещина отступила от сердца.

В академии не закричали от радости.

Слишком рано.

Слишком много врагов у ворот.

Но волна прошла по людям. Невидимая. Тёплая. Живая.

Элина закрыла глаза.

Артарион жив.

Пока.

Третий удар тарана расколол верхние ворота.

В проёме показались белые маски Ордена.

За ними — городская стража и люди Велранов.

А за всеми, в сером предрассветном плаще, стоял Валериан.

Его белый перстень был треснут, но не разрушен.

Он поднял руку.

— Именем имперского порядка, вы все обвиняетесь в мятеже.

Элина открыла глаза.

Голос почти ушёл.

Но она всё равно ответила:

— Поздно. Мы уже дали свидетельство.

Валериан улыбнулся.

— Тогда останется только убить свидетелей.

Ренн шагнул вперёд.

Дамиан поднялся, пошатываясь, и встал рядом.

Ная вывела детей глубже в зал, но сама осталась у двери с посохом.

Яра заняла место у стены имён.

Финн достал нож.

Тисса подняла тяжёлые портновские ножницы.

Гарт опёрся на посох.

Лиора, бледная, почти без сил, всё же подняла руку и сорвала с шеи последний золотой знак Рэйсов.

Севериан встал перед ней.

Не очень уверенно.

Но встал.

А из лазарета донёсся стук.

Один.

Потом второй.

Мира обернулась.

— Нет, — сказала она страшным голосом. — Даже не думай.

Но шаги уже звучали.

Медленные.

Тяжёлые.

Артарион вышел на нижний ярус.

Бледный, перевязанный, в чёрном плаще, который кто-то набросил ему на плечи. Он держался за стену, но стоял. Метка на груди больше не светилась у сердца. Красная трещина отступила на толщину ладони, всё ещё страшная, но уже не приговор этой минуты.

Люди расступились.

Он поднял голову к Валериану.

— Суд ещё не окончен.

Валериан посмотрел на него.

И впервые за всю ночь на лице советника появилась настоящая злость.

Глава 24. Корона без трона

Артарион стоял у стены имён и держался на ногах так, будто каждая кость в нём заключила отдельный договор с болью.

Чёрный плащ лежал на плечах неровно. Повязки виднелись у горла и на груди, красные следы метки проступали под тканью, но теперь уже не тянулись к сердцу раскалённой иглой. Трещина отступила. Не исчезла, не простила, не превратилась в шрам. Просто впервые за семь лет перестала быть уверенной в своей победе.

Элина смотрела на него снизу, с площадки у стены, и чувствовала, как в груди одновременно поднимаются два невозможных чувства: облегчение и ярость.

Он жив.

Он встал.

Он не должен был вставать.

Мира, стоявшая у нижнего лазарета, выглядела так, будто сейчас забудет о войсках у ворот, Ордене, Валериане и имперском порядке ради одной главной цели — уложить Пепельного дракона обратно на койку при помощи лекарской сумки, угроз и, если понадобится, табурета.

— Ты, — сказала она ледяным голосом, — сейчас вернёшься.

Артарион не обернулся.

— После.

— Это слово я когда-нибудь вырежу у тебя из языка.

— После.

Финн, стоявший рядом с Ярой, тихо прошептал:

— Он смелый.

Яра ответила:

— Он плохо учится.

— Иногда это одно и то же.

— Нет.

На верхнем ярусе, в проломе ворот, стоял Валериан.

За ним — белые маски Ордена. Чуть дальше городская стража с копьями. Люди Велранов в золотистых плащах. Несколько судебных писцов, приведённых, видимо, чтобы оформить победу правильными словами. И Кир Велран — красивый, холодный, с разбитой бровью. Дамиан всё же ударил его хорошо.

Белый перстень на руке Валериана треснул, но не рассыпался. Линия разлома шла через камень, как тонкая молния. Свет в нём больше не был ровным. Он мерцал больным, рваным отблеском.

— Суд ещё не окончен, — повторил Артарион.

Валериан медленно спустился на один шаг внутрь академии.

— Вы называете это судом? Сборище беглых, преступников, вычеркнутых и детей, которых некому было вовремя вернуть в законные дома?

Ная внизу подняла посох.

— Я сама кого хочешь верну.

Ренн даже не посмотрел на неё.

— Ная.

— Я молчу.

— Ты подняла посох.

— Молчу выразительно.

Дамиан стоял у северного мостика, всё ещё тяжело дыша после удара по белому глазу. Золотой щит вокруг его руки погас, но пальцы дрожали. Он посмотрел на людей Велранов за спиной Валериана. Там были знакомые ему лица. Стражники дома. Наставники. Двое дальних родственников, которые ещё вчера кланялись ему как наследнику.

Теперь они смотрели на него как на ошибку в родословной.

Кир Велран вышел вперёд.

— Дамиан, отойди от мятежников. Последний раз предлагаю.

Дамиан горько усмехнулся.

— Последний? Как щедро. Обычно ты предлагаешь только то, что уже решил за других.

— Ты опозорил дом.

— Нет. Я просто поздно заметил, что дом давно справляется без моей помощи.

Кир сжал губы.

— Ты говоришь под влиянием Рэйсовской девчонки.

— Под влиянием совести. Непривычно, понимаю.

Финн тихо сказал:

— А он растёт.

Яра кивнула.

— Медленно.

Элина не отводила взгляда от Валериана.

Он тоже смотрел не на Артариона теперь. На неё.

Так смотрят на дверь, которую пытались открыть годами, а она вдруг не только не открылась, но и ушла вместе с петлями, стеной и частью дома.

— Ты могла стать великой, — сказал он.

Элина почти рассмеялась.

— В вашем понимании это значит “полезной”.

— В моём понимании это значит — направленной. Сила без порядка разрушает того, кто несёт её.

— Порядок, который держится на нижних камерах, браслетах и вычеркнутых детях, не порядок. Это просто страх, хорошо записанный.

Валериан поднял треснувший перстень.

— Ты много говоришь о страхе для человека, который спрятался за стеной чужих имён.

Элина шагнула от стены вперёд.

Она уже почти не чувствовала ног. Голос саднил горло. Руки, перевязанные Мирой, пульсировали болью под тканью. Но внутри, под усталостью, стояла странная ясность. Она больше не пыталась стать сильной так, как хотели другие: оружием, сосудом, спасением, короной. Она была просто живой. И сейчас этого хватало больше, чем всем белым печатям Валериана.

— Я не спряталась за ними, — сказала она. — Я стою рядом.

Ро поднялась с нижней ступени.

— Ро рядом.

Шай выставил сломанную ложку.