Одержимые - Витольд Гомбрович

он запер Лещука в старой кухне, то Майя развяжет его, и тогда они смогут оказать врагу сопротивление. Или секретарь одумается, испугается ответственности… А может, случится что-нибудь неожиданное? Если же они попытаются ворваться в замок, то тогда никаких шансов – Холявицкий выполнит свою угрозу.

Поэтому, объятые страхом и тьмой, они ждали, молясь о спасительном рассвете.

Профессор, живо помнивший свои переживания в старой кухне, упал на колени и, закрыв лицо руками, дрожал всем телом.

– А где Гандрыч? – вдруг спросил ясновидец.

Только теперь он заметил, что крестьянин куда-то исчез. Он-то собирался послать его в деревню – звать людей на помощь.

Внезапно тишину разорвал жуткий крик. Они в смятении замерли. Это кричала Майя.

Окна старой кухни не было видно – его загораживала внешняя стена замка, – но этот крик, свидетельство крайнего ужаса, донесся именно оттуда.

И вновь тишина… мертвая тишина.

– Довольно! – крикнул Хинч. Они бросились к воротам и начали ломиться в них. Створки поддались. Хинч, Гжегож и профессор ворвались в замок и наугад помчались по темным лестницам.

На втором этаже они услыхали стрельбу. Это старый князь палил из револьвера, выкрикивая после каждого выстрела:

– Не позволю! Не позволю! Прочь! Не мешайте! Франек!

Хинч бросился на Гольшанского и повалил его на пол.

Они побежали дальше, к страшной комнате.

Однако дверь, ведущая в маленькое помещение, которое отделяло кухню от остальных частей замка, захлопнулась перед ними, а она была такой же тяжелой и массивной, как и все здешние двери.

Хинч стал колотить в нее кулаками.

Они услышали размеренную, отстраненную речь Холявицкого:

– Погодите! Не торопитесь! Сначала я разберусь с ними, потом с вами, а потом с собой. Отлично…

И секретарь, судя по звукам его шагов, направился в сторону старой кухни. Он не спешил – был уверен, что дверь выдержит, пока он станет разбираться с Лещуком и Майей.

Хинч начал стрелять в дверь из револьвера, а профессор – из двустволки. Это был акт отчаяния. Даже револьверные пули застревали в дереве, что уж говорить о мелкой дроби.

К ним подбежал князь.

– Я запрещаю! Запрещаю! Франек! Франек там! – кричал он. – Франек пришел! Вы хотите его убить! Прочь отсюда, он сейчас выйдет!

Профессор и Хинч как по команде перестали стрелять. Они прислушивались…

Прислушивались – не донесутся ли до них выстрелы Холявицкого или еще какие-нибудь звуки? Что там происходит?..

Время тянулось мучительно.

– Говорю вам, Франек вернулся, он простит! Я видел знак! – бормотал князь.

Вдруг опять раздались шаги – медленные шаги секретаря, и дверь открылась.

Они накинулись на него. Но вместо того чтобы защищаться, Холявицкий тихо, растягивая слова, проговорил:

– Взгляните же, господа… взгляните же… прошу вас…

И, не в силах больше произнести ни слова, он указал в сторону старой кухни.

Тон его был так странен, что все на мгновение замерли.

Дверь старой кухни была полуоткрыта. Хинч, профессор, князь и Гжегож приблизились к ней – и остолбенели.

Майя с Лещуком бесследно исчезли. Вместо них посреди комнаты стоял Гандрыч. Он озирался вокруг, и взгляд его был мутным, словно у человека, который только что пробудился от глубокого сна. И ни намека на полотенце.

– Где они?! – закричал Хинч. – Что вы с ними сделали, убийца?!

Он схватил секретаря за плечи. Но тот – оцепеневший, с вытаращенными глазами – продолжал указывать на Гандрыча, шепча:

– Я ничего не делал!

Внезапно князь упал перед Гандрычем на колени и протянул к нему руки. Лицо Гольшанского было залито слезами.

– Франек, – проговорил он. – Франек!

– Откуда вы здесь взялись? Это вы? Вы – Гандрыч? – спрашивал Сколинский, осознавая всю нелепость своих вопросов.

Но хуторянин ничего ему не отвечал и только, неуверенно обводя взглядом стены, говорил, словно сам себе, в глубоком смятении:

– Я… я уже был здесь… был… когда-то…

А потом он потерял сознание.

Но не успело еще его тело коснуться пола, как Холявицкий с безумным воплем выскочил из старой кухни.

Хинч, профессор и Гжегож застыли тремя немыми знаками вопроса.

Глава XXII

…Майя даже не пыталась стучать в дверь, которую захлопнул Холявицкий. Не умоляла, не кричала. Она знала, что это бесполезно. Девушка села на кровать и сидела неподвижно, в ожидании…

Чего?

В комнате было темно… Майя не могла разглядеть ту отвратительную штуку, что шевелилась на крюке, но знала, что она там есть – и движется.

Сначала Майе казалось, что все не так страшно, как говорил Сколинский и как она себе навоображала. Она даже была рада, что наконец разберется в том, что тут происходит. Ей мнилось, что она готова ко всему.

Время шло. Сидя в потемках, Майя чувствовала, как движение полотенца делается все более интенсивным, как растет бьющаяся на крюке неведомая ярость.

Девушка упорно пыталась размышлять, строя все новые догадки о том, что же это такое.

Напрасно всей силой воли Майя пыталась отвлечься от полотенца, стараясь думать о вещах рациональных и конкретных. Душу ее терзал вопрос: что будет дальше? Что родится из этого движения? Набросится ли на нее это нечто? Или просто покажется, потому что одного его вида достаточно, дабы сломать человека навсегда? А может, это нечто войдет в нее? Заразит, овладеет ею, как Лещуком, и тогда она…

Да вдобавок еще эта уверенность в том, что не будь Холявицкий абсолютно убежден, что она этого не выдержит, он бы не запер ее здесь, не привел бы сюда…

Мрак.

За окном послышались голоса. Майе показалось, что один из них принадлежит Хинчу, но она не была уверена… а подойти к окну сил уже не хватило. Угол, где шевелилась тряпка, был совсем рядом. Девушка чувствовала, что слабеет. Напрасно она повторяла себе, что пришла сюда по собственной воле, что способна преодолеть животный ужас, что от этого зависит и ее судьба, и судьба Лещука.

Вместо того чтобы собраться с силами, она теряла их в этой тьме и уже чувствовала, как дрожит лицо, как выступает на лбу холодный пот, как надвигается смертельная паника.

Майю удерживали на плаву лишь остатки гордости. Нет, она не сдастся. Выстоит. Не позволит этому, шевелящемуся на крюке…

Но зубы у нее уже стучали. А судорожные движения там, в углу, явно становились интенсивнее.

– Боже! Боже!

Вдруг она услышала, как приближается Холявицкий, – но шаги его были тяжелыми и он что-то говорил. Сам себе?

Дверь отворилась. Майя бросилась к порогу. Она уже готова была умолять Холявицкого, чтобы он ее отпустил.

Но тут что-то больно ударило ее и упало на пол, а