Переломный момент - Мэдс Рафферти

неделе, когда будут два выходных, — он подмигивает. — Исключительно ради уговора, конечно же. Это ведь часть сделки, верно? Мне полагается одно свидание в неделю, а с предыдущего прошла уже почти целая.

— П-полагается, — заикаюсь я, задаваясь вопросом, какая муха укусила Грейсона Кроуфорда, и в то же время осознавая, что мне это чертовски нравится.

Словно тот поцелуй выбил из него стеснительного парня, и теперь передо мной сидит дерзкий, самоуверенный хоккеист, который четко знает, чего хочет. По-хорошему, меня это должно было бы насторожить, но вместо этого чувствую, как внизу живота сворачивается тугой узел желания.

Если Грейсон продолжит в том же духе, к концу вечера мои губы точно окажутся на его.

Грейсон встает, подхватывает пустую тарелку — и когда только успел все съесть, параллельно заставляя мой желудок совершать кульбиты? — и нависает надо мной. Наклонившись, проводит губами по моему уху, вызывая по телу волну мурашек.

— Нам нужно многое наверстать, Огонек.

Прежде чем успеваю вымолвить хоть слово, он разворачивается и уходит на кухню, оставляя сидеть задыхающуюся, возбужденную и готовую на него наброситься.

Не дав себе шанса передумать, вскакиваю и несусь следом.

— Грейсон, я...

Слова застревают в горле: Грейсон стоит перед доской-календарем, до побеления костяшек сжимая тарелку в руках. Все тело натянуто от напряжения. Кажется, дотронься я до него — почувствую под пальцами камень.

— Грейсон, ты в порядке? — шепчу я; новообретенная решимость тает без следа при виде этой картины.

Он не слышит.

Даже не вздрагивает.

Кажется, вообще перестал дышать.

Я медленно делаю шаг навстречу; его взгляд, холодный и жесткий, как сталь, намертво прикован к календарю. Я осторожно забираю тарелку, и, на удивление, Грейсон не сопротивляется. Быстро сунув ее в раковину, оборачиваюсь, чтобы спросить, что случилось, но натыкаюсь на ледяную маску, скрывающую его лицо.

Это зрелище выбивает почву из-под ног.

Мужчина, который краснеет при малейшем флирте, холоден как лед, а выражение его лица абсолютно непроницаемо.

Грейсон прочищает горло, и то, насколько тихо звучит голос по контрасту с каменным напряжением тела, пугает до дрожи.

— Мне что-то нездоровится. Пойду лягу спать.

Удивленно моргая, я делаю шаг назад.

— Х-хорошо, я могу...

— Можешь потусоваться с Бэмби, если хочешь. Увидимся на следующей неделе.

Голова идет кругом, когда он проходит мимо, не удостоив ни меня, ни собаку даже мимолетным взглядом. Тяжелые шаги гулким эхом разносятся по дому, пока Грейсон поднимается на второй этаж.

На следующей неделе?

Я же завтра работаю.

Я оборачиваюсь к доске, испытывая дикое желание заорать. Что, мать твою, там написано, от чего этот мужчина в одночасье превратился в собственную тень? Что могло безжалостно уничтожить того дурашливого, флиртующего парня, который, вне всяких сомнений, готовился меня поцеловать?

Бэмби смотрит ему вслед и тихо поскуливает.

Значит, я не единственная, кто это чувствует.

Что-то не так.

Грейсон на два дня уходит в глухую оборону.

Никаких сообщений.

Никаких звонков.

Никаких писем.

Ничего.

А когда приезжаю к нему домой, чтобы проверить, как дела с Бэмби, обнаруживаю, что Грейсон сменил код на воротах, тем самым закрыв доступ не только в дом, но и в свою жизнь.

Глава 44

Белла

Белла: Ты сменил код?

Белла: Грейсон, пожалуйста, поговори со мной. Скажи, что случилось?

Белла: Сообщи хотя бы, все ли в порядке с Бэмби?

Белла: Грейсон, умоляю

Сердце колотится как сумасшедшее, во рту пересохло, а пальцы, вцепившиеся в руль, крупно дрожат.

От Грейсона нет вестей уже больше двух суток.

Последний разговор на кухне я прокручивала в голове добрую тысячу раз. Дошло даже до того, что написала его агенту — спросить, не уволили ли меня. Та ответила лаконично: «Надеюсь, что нет».

Когда попыталась ввести код на воротах дома и система выдала ошибку, меня словно под дых ударили. Последний раз такое удушье и ком в горле я чувствовала, когда маме диагностировали рак яичников.

Я молила Бога, чтобы гнетущее чувство больше никогда не возвращалось, но новый узел в желудке завязался еще два мучительных дня назад.

Я точно знаю: стряслась какая-то беда, и уверена на все сто, что дело вовсе не во мне.

Считайте сумасшедшей, неисправимой оптимисткой, психопаткой — плевать. Меня волнует лишь одно: он ни с кем не выходит на связь. Киран, когда я позвонила, лыка не вязал — был слишком пьян, чтобы чем-то помочь, — а на часах уже без малого два часа ночи.

Меня не покидает предчувствие чего-то ужасного. Интуиция кричит, и если ради этого придется перелезть через забор — что ж, я перелезу. Грейсон однажды сделал ради меня то же самое, так что пришла пора вернуть должок.

Машина с визгом тормозит перед массивными железными воротами. Заперев ее, я обреченно бормочу под нос:

— Ну, была не была.

Просунув левую ногу между железными прутьями, упираюсь носком в перекладину: теперь ступня находится гораздо выше бедра. Обхватив руками кованые элементы высоко над головой, я стискиваю зубы и подтягиваюсь.

И в ту же секунду мысленно проклинаю себя за то, что когда-то забросила пилатес. Переваливаясь через верхний край ворот, я уже тяжело, со свистом дышу. Когда сажусь верхом на верхнюю балку, ноги начинают дрожать не на шутку, и я резко поднимаю голову к небу.

— Не смотри вниз. Только не смотри вниз. Не. Смотри. Вниз, — твержу я как заклинание.

Но, словно заправская мазохистка, все равно опускаю глаза.

С губ срывается писк, и я зажмуриваюсь из последних сил.

— Сказала же: не смотри! — ругаю я саму себя.

Стиснув зубы, я полагаюсь на интуицию — мозг, очевидно, считает, что спускаться лучше с закрытыми глазами. Я намертво вцепляюсь в верхнюю перекладину, но стоит перекинуть ногу на другую сторону в поисках опоры, как ладони мгновенно покрываются испариной. Ступня беспомощно болтается в холодном ночном воздухе, не находя под собой ничего, кроме пустоты.

Внезапный собачий лай заставляет меня распахнуть глаза.

Мир словно замирает. Ветер стихает, деревья перестают шелестеть, и даже сверчки умолкают.

Впрочем, тишина длится недолго.

Тишину разрывает яростный, заливистый лай, от которого сердце уходит в пятки.

— Бэмби, я иду! — кричу я, хотя толку от этого мало: сквозь толстые стены она ни за что не услышит.

Пересилив себя, я бросаю взгляд вниз и осторожно перебираю руками по железным прутьям, пока наконец не нащупываю носками заветную перекладину, и от этого ощущения меня затапливает волна облегчения. Спрыгнув с оставшейся высоты, я чувствую, как острая боль прошивает голени, но быстро восстанавливаю равновесие и бросаюсь