Переломный момент - Мэдс Рафферти

— Ты отправишься спать, а я спущусь вниз.

Я умалчиваю о том, что, скорее всего, устроюсь в угловом кресле прямо в спальне: слишком страшно оставлять его одного. Что, если перевернется на спину и захлебнется собственной рвотой?

Он тяжело вздыхает.

— Я так и думал, — Грейсон икает, пытаясь развернуться, и глаза испуганно округляются, когда теряет равновесие и заваливается назад. Ничуть не смутившись тем, что приземлился прямиком на пятую точку, он смотрит на меня снизу вверх сквозь густые черные ресницы самыми тоскливыми голубыми глазами, какие только доводилось видеть. — Можешь остаться со мной? — едва слышно шепчет он. — Перед глазами по-прежнему стоит его тело.

Осколок, засевший в сердце, раскалывает его до основания, отзываясь во всем теле волнами пронзительной боли за мужчину, рушащегося прямо у меня на глазах.

Пригнувшись, чтобы заглянуть ему в глаза, я шепчу:

— Останусь так надолго, насколько нужно, но давай уложим тебя в постель, хорошо?

Грейсон лихорадочно кивает.

— Я сделаю все, что угодно, только не уходи.

Я снова помогаю ему подняться, мысленно благодаря судьбу за то, что до спальни мы добираемся без происшествий.

Грейсон не медлит ни секунды. Он прямо в одежде валится ничком на покрывало. Я даже не пытаюсь его переодеть или затащить под одеяло: просто стягиваю кроссовки, нахожу в шкафу плед и бережно накрываю.

Ничуть не удивляет, что его глаза закрыты, а дыхание выровнялось и замедлилось. Я просто рада, что Грейсон лежит на животе, повернув голову набок.

Избавившись от пристального взгляда, я позволяю себе на миг замереть, впитывая каждую его черту. Позволяю разуму наконец осознать: Грейсон здесь, в безопасности. Тревога и стресс, сжигавшие меня дотла, постепенно отступают, оставляя после себя лишь изнуряющую, до ломоты в костях, усталость.

Вот только я знаю, что уснуть не удастся.

Я до смерти боялась, что с ним что-то случилось. Страх никогда больше не увидеть Грейсона оказался настолько жутким, что именно он открыл глаза на то, как дорог мне этот человек. На то, что, вопреки всем стараниям держать сердце под замком, оно все же выскользнуло из клетки и бросилось прямиком к нему.

Когда я зарываю пальцы в растрепанные каштановые волосы, в глазах начинает щипать. Сделав резкий вдох, чтобы совладать с нахлынувшими чувствами, я уже собираюсь отойти, как вдруг Грейсон резко протягивает руку. Не открывая глаз, он едва слышно произносит:

— Это пройдет?

— Что именно?

Теперь Грейсон распахивает глаза, и от бездонной пучины отчаяния во взгляде у меня перехватывает дыхание.

— Боль. Она когда-нибудь пройдет?

Я опускаюсь на колени возле кровати и поджимаю губы, пытаясь выиграть время. Признаться честно, сама не знаю ответа. Больше всего на свете я боюсь одного: если мамы не станет, во мне останется настолько огромная зияющая рана, что ее уже никогда не залечить.

Но Грейсону об этом знать ни к чему.

— Твоя любовь к брату настолько огромная и прекрасная, Грейсон, что, кажется, всегда будешь нести ее в себе, — палец очерчивает его резкую линию челюсти, и вечерняя щетина слегка щекочет кожу. — Ты будешь чувствовать тоску, но боль утихнет, и со временем, хочется верить, сможешь возвращаться к счастливым воспоминаниям о нем и бережно хранить их, — я подаюсь вперед, ведомая сердцем, которое умоляет унять его страдания. Набравшись смелости от мысли, что утром Грейсон ничего не вспомнит, я оставляю на его лбу невесомый поцелуй и шепчу: — В один прекрасный день проснешься и поймешь, что она больше не парализует тебя, что превратилась в фантомную боль, с которой вполне можно жить.

В его глазах закипают слезы.

— Но как жить дальше, если сам лишил его жизни? Как двигаться вперед, когда руки в его крови? — на последнем слове голос срывается, и по щеке скатывается слеза. Не успеваю я ответить, как у Грейсона предательски вздрагивает губа, и он сквозь силу признается: — Лучше бы на его месте оказался я. Лучше бы в тот день погиб я, а не он. Самому кажется, будто меня больше нет, но мир продолжает мчаться, а я просто не знаю, как его остановить.

Из-за нахлынувших слез я почти ничего не вижу.

— Не говори так, Грейсон. Пожалуйста, не говори, — умоляю я.

— Но ведь так оно и есть, — тихо произносит он. — Следовало погибнуть в тот день. «Ходячее чудо» — так меня называли... но остаться в живых без него — моя истинная кара.

— Никто не заслуживает смерти, и твое спасение — вовсе не кара, — горячо возражаю я. — Будь твой брат здесь, он бы согласился.

— В том-то и дело, Огонек. Его нет.

С этими словами Грейсон прикрывает глаза и, пока по щекам катятся слезы, погружается в тяжелый сон.

Мне нужно узнать, что произошло. Обязательно понять, почему Грейсон несет в себе такое неподъемное чувство вины.

Прежде чем успею отговорить себя, я присаживаюсь на стул в углу и достаю телефон.

Поиск

Вопрос: Гибель брата Грейсона Кроуфорда

Глава 45

Грейсон

Киран Эшфорд: Чувак

Киран Эшфорд: Ответь своей девчонке, пока у нее не случился сердечный приступ

Киран Эшфорд: Я понимаю, почему ты ни с кем не хочешь говорить

Киран Эшфорд: Не отталкивай ее

Киран Эшфорд: Люблю тебя, капитан

Киран Эшфорд: Я рядом, если захочешь поговорить

Киран Эшфорд: И никогда не осужу

Собственное тело наказывает меня. Язык прилип к небу. Голова раскалывается. Меня бьет крупная дрожь, а желудок сворачивается в тугой узел.

И я заслуживаю каждую каплю этих мучений.

Два месяца коту под хвост. Вся тяжелая работа. Все впустую.

Обычно, просыпаясь с похмельем, я тут же тянулся за выпивкой, чтобы заглушить чувство вины, но теперь остается лишь лежать в кровати и позволять ему сжирать заживо. Выходные доказали: мне больше никогда нельзя пить.

Когда снова станет больно, нельзя искать спасения в алкоголе.

Черт.

Пожирающая вина настолько удушлива, что в груди начинает саднить от боли, и я крепко зажмуриваюсь.

Два гребаных месяца. Вся тяжелая работа. Все впустую.

Придется смотреть в глаза ребятам в клубе анонимных алкоголиков.

Запустив пятерню в волосы, я с отвращением замечаю, какими влажными от пота они стали. Я перекатываюсь на другой бок и утыкаюсь взглядом в записку, лежащую на прикроватной тумбочке.

Судорожно подскочив на матрасе, наконец осознаю, что на мне та же самая одежда, что и два дня назад.

— Господи, — бормочу я себе под нос.