Переломный момент - Мэдс Рафферти

один человек так безупречно читал другого. Казалось, Киран и впрямь видит мысли Грейсона насквозь. Стоило ему войти и мимолетно взглянуть на друга, как в следующую секунду уже сжимал его в объятиях, повторяя, как сильно гордится.

Никаких нотаций из-за пьянства или исчезновения на целые выходные. Только искренняя похвала за попытку снова подняться на ноги.

Грейсон счастливо, во весь рот улыбается, листая бесконечные фотографии Бэмби, пока Элли жадно, не отрывая глаз, любуется сыном. С этой минуты все запретные темы словно испаряются, и до самого конца ужина слезы чудесным образом больше ни у кого не наворачиваются.

Ровно до того момента, пока поздним вечером мы не направляемся к парковке. Грейсон шагает чуть впереди, беседуя с отцом, когда Элли вдруг придерживает меня, мягко опустив ладонь на плечо.

— Спасибо, что привезла моего мальчика домой, — с трудом выдавливает она, сдерживая слезы.

— Я перед ним в долгу, — признаюсь я.

Она широко улыбается, и глаза лучатся светом.

— Какова бы ни была причина, для меня имеет значение лишь одно: ты вернула моего мальчика, — она стискивает меня в объятиях так крепко, что становится трудно дышать, но я совсем не против, особенно когда ее голос дрожит от избытка чувств. — Ты вернула его, и я буду благодарна до конца своих дней.

Не находя слов, я крепче прижимаю ее к себе, надеясь, что этого достаточно. Должно быть, так оно и есть, поскольку, отстранившись, Элли тихонько посмеивается и как бы между прочим бросает:

— Из вас выйдет потрясающая пара, когда наконец перестанете упрямиться.

У меня едва челюсть не отвисает, но остается лишь рассмеяться, ведь на обратном пути к дому Грейсона кожей ощущаю то, что витает между нами. Что-то определенно изменилось: то ли дело в его словах за обедом — том тихом признании, что пытается влюбить меня в себя, — то ли сказался переполненный эмоциями день. Впрочем, я ловлю себя на том, что совсем не против подобных перемен, особенно когда под конец вечера, перед самым уходом, Грейсон невесомо целует меня в лоб и шепчет:

— Спасибо.

Глава 47

Грейсон

Грейсон: Умоляю, скажи, что ты никуда не сбежишь, потому что я должен увидеть это вживую

Белла: Во-первых, это всего лишь футболка, а во-вторых...

Белла: Прекрати шпионить через камеру

Грейсон: Никогда

Грейсон: И это не просто футболка, ты специально провоцируешь

Грейсон: Она красная

Белла: Понятия не имею, о чем ты. Она лежала сверху в стопке чистого белья

Грейсон: Тогда хвала богам прачечной

Грейсон: Ты прекрасно выглядишь

Грейсон: Как и в любой другой день

Прошло две недели с тех пор, как я виделся с родителями, и, несмотря на то что так и не смог переступить порог дома детства, в сердце что-то изменилось. Осознание того, что родители могут смотреть мне в глаза и не видеть в них убийцу сына, сняло с плеч тяжесть, которая, казалось, останется со мной навсегда.

Боль никуда не делась, она все еще со мной, но больше не пытается утопить.

Даже кататься на льду стало как-то иначе.

Хоккей всегда давался на раз-два, но в этом сезоне появилось чувство, будто я утратил легкость; словно приходилось вкалывать вдвое больше ради того, что раньше было моей второй натурой. Но только не сегодня. Стоит вколотить шайбу в сетку ворот, как над ареной взвывает сирена, а ко мне уже летят товарищи по команде, поздравляя и хлопая по спине.

Улыбка, расплывающаяся на лице, абсолютно искренняя.

Отыскав ближайшую камеру, я подмигиваю и одними губами произношу: Это для моей девочки.

Белла и Синди смотрят матч у меня дома — девчонки решили устроить совместные посиделки, чтобы составить компанию Бэмби. Ни капли не сомневаюсь, что, вернувшись домой, мы с Ашером шагнем прямиком в хаос.

Вскоре Киран снова устремляется в быстрый отрыв, и я мчусь следом. Коньки несут меня так легко, словно парю надо льдом, поравнявшись с ним; разум сфокусирован.

Киран делает ложный выпад влево, даже не взглянув в мою сторону, замахивается клюшкой и отдает пас вбок. Но я уже там, мы на одной волне. Никаких взглядов не нужно — только абсолютная уверенность в том, что я буду на месте.

Звук удара шайбы о клюшку тонет во взрыве ликующей толпы.

Защитник «Мичигана», не сводя с меня глаз, кривится от злости. Он отчаянно перебирает ногами, пытаясь нагнать, но все тщетно. Сегодня я летаю, и впервые за долгое время чувствую, будто брат мчится плечом к плечу. Почти слышу его крик, звенящий в ушах, когда я замахиваюсь и бью по шайбе, наблюдая, как та пролетает прямо над плечом вратаря.

Она вонзается в сетку ворот в тот самый миг, когда я резко торможу, обдавая защитников ледяной крошкой.

Киран налетает на меня, а следом бросается и вся команда под оглушительный вой сирены об окончании матча.

3:0.

— Он вернулся, детка! Дьявольские близнецы, мать вашу, вернулись! — вопит и улюлюкает Киран.

Толпа ревет, арена скандирует: «Ледяные Ястребы! Ледяные Ястребы! Ледяные Ястребы!»

Ашер подкатывает к нам, срывая с головы шлем, и орет:

— Вперед, мать вашу!

— Еще одна победа в копилку, капитан! — заявляет присоединившийся к команде Калеб.

Удивительно, но я слишком счастлив, чтобы поправлять его и напоминать, что больше не капитан.

— Мы на гребаном пути к Кубку Стэнли! — надрывается Ирвинг. — Я прямо яйцами чую, что мы выиграем.

Парни со стоном отстраняются, но все смеются и качают головами.

— Отличный способ испортить момент своими яйцами, Ирвинг, — фыркает Митчел, в шутку толкая его.

Следующий час пролетает как в тумане: душ, празднование и микрофоны, которые нам тычут в лица на пресс-конференции. И впервые я иду на нее без тяжелого чувства в груди.

Никто, кроме Кирана и Беллы, не знает о срыве, и я вполне доволен тем, что это не попадет в заголовки газет. В кои-то веки газеты будут писать не о том, как я качусь на дно, а об игре, и нет в мире лучшего чувства, чем признание твоих стараний.

И, кажется, я этим обязан Белле.

Да, пахал как проклятый — эту заслугу никто не отнимет, — но если бы не ее помощь две недели назад, боюсь признаться, я бы, наверное, продолжил падение.

Ребята в клубе анонимных алкоголиков тоже невероятно меня поддержали. Их слова и истории о том, сколько срывов понадобилось, чтобы наконец твердо встать на ноги, приглушили чувство вины ровно настолько, чтобы я начал верить: в этот раз смогу остаться