Минус на минус дает плюс - Хлоя Лиезе

был моим сотрудником, и у него явно есть проблемы, которые я уже должен был заметить — проблемы, не ограничивающиеся вспыльчивым характером и иррациональной ревностью. Я имею в виду, Господи, она мне как сестра. Я бы никогда…

Я нежно похлопываю его по руке.

— Я знаю. Но в подобном поведении нет ничего рационального.

— Да, именно так, — соглашается он.

— Итак… что теперь? — спрашиваю я.

— Он ушёл, — убеждённо произносит Кристофер. — Я уволил его. Он в полиции.

Я вздыхаю с облегчением.

— Хорошо. Это самое малое, чего он заслуживает.

— Его отец внесёт за него залог, — бормочет Джейми, вытирая лицо и запуская пальцы под очки. — Ему погрозят пальчиком, и он получит новую работу где-нибудь у какого-нибудь руководителя, который задолжал его отцу.

— Наверняка, — соглашается Кристофер.

— Но, по крайней мере, он ушёл из нашей жизни? — уточняю я.

Джейми опускает руки и встречается со мной взглядом.

— Безусловно.

Кристофер массирует плечо и опускает взгляд в стол.

— Без сомнения.

— Бедная Джулс, — жалобно шепчу я, потирая центр своей груди, где ноет боль сочувствия, которая является тенью того, что она, должно быть, чувствует.

— Привет, — говорит моя сестра с другого конца комнаты дрожащим голосом. Мы все встаём. Она бросает взгляд на Кристофера и сжимается, пряча лицо в ладонях и начиная плакать. — О Господи, Кристофер. Он действительно причинил тебе боль…

— Эй, нет. Джулс, я в порядке, — говорит он, направляясь к ней.

— Я сама, — говорю я ему, кладя ладонь ему на плечо, чтобы остановить, прежде чем повернуться к Джейми.

— Иди, — мягко говорит он, кладя руку мне на спину. — Я составлю Кристоферу компанию. Пропесочу его за то, что он не показал плечо врачу.

Кристофер прищуривает тот глаз, который ещё не заплыл.

— Я был немного занят.

— Что ж, теперь у нас есть время, — слышу я слова Джейми, пока пересекаю комнату, направляясь к своей сестре. — Давай я тебя провожу. У меня есть коллега из приюта, которая, как я знаю, работает сегодня вечером в ближайшей больнице скорой помощи. Я прослежу, чтобы она тебя осмотрела. Пойдём.

Обнимая Джулс, я веду её в её комнату, к кровати, и закрываю за нами дверь.

Она дрожит, когда забирается на матрас, и я присоединяюсь к ней, снимаю обувь и натягиваю одеяло нам на головы. Я включаю фонарик, который спрятала там раньше.

Новые слёзы катятся по её щекам.

— Как в старые добрые времена.

— Джулс, — я осторожно сжимаю её руку. — Он причинил тебе боль?

Она замыкается в себе, пряча лицо.

— Не физически. Но смотреть, как он нападает на Кристофера, было ужасно.

— Конечно, это ужасно, — я нежно поглаживаю её руку. — Но он причинил тебе боль своими словами, не так ли?

Джулс поднимает на меня глаза, такие же большие, как у меня, и мокрые от слёз.

— Я была такой дурой, Би.

— Нет, это не так, — взяв её за руку, я прижимаю её к своему сердцу. — Ты не была дурой, раз верила в лучшее в том, кого любила. В том, кто покорил тебя лучшей версией себя и заставил влюбиться в него по уши всего за несколько коротких недель.

Она всхлипывает.

— Это было так прекрасно. Что случилось? Как мы оказались в этом кошмаре?

Я убираю прядь тёмных волос, прилипшую к её заплаканной щеке, и заправляю ей за ухо.

— Потому что Жан-Клод нездоров. Потому что он не умеет любить по-настоящему. Возможно, он начинал с благих намерений, или, может быть, его целью всегда было обладать тобой, но в любом случае, что есть, то есть — это обладание, контроль. Не любовь.

Она хмурится, глядя на меня, вытирая слёзы.

— Почему это звучит так, будто ты говоришь по собственному опыту?

Я целую её костяшки пальцев, смахивая свои слёзы.

— Есть… кое-что, что я должна была рассказать тебе о Тоде, — я с трудом сглатываю. — И я ненавижу себя за то, что не сделала этого раньше, ибо что, если бы я это сделала? Может быть, ты бы заметила признаки, может быть, тебе было бы легче поверить мне, когда я высказывала опасения по поводу Жан-Клода.

— Би, — Джулс придвигается ближе, переплетая наши ноги и прижимаясь лбом к моему лбу. — Скажи мне.

Я говорю. Я рассказываю ей о том, что рассказала Джейми, о том, как всё начиналось так хорошо, а потом я потеряла ориентиры, о том, как он промывал мне мозги, заставил сомневаться в себе, как, когда мы расстались, я поняла, что меня не любили — мной манипулировали.

— Боже, мне так жаль, — хрипло произносит она. — Я снова подталкивала тебя к свиданиям, к открытости, когда тебе нужно было время, когда тебе было больно…

— Ты не знала. Потому что я тебе не говорила. Я была гордой и стыдилась и мне хотелось двигаться дальше.

Она смеётся со слезами на глазах.

— Да. Я понимаю, что такое уязвлённая гордость. Я понимаю это очень хорошо. Если добавить к этому чувству разбитое сердце и вопрос «Кому, чёрт возьми, я могу доверять?», то мне хочется зарыться с головой под одеяло и не вылезать очень, очень долго.

Всматриваясь ей в глаза, я спрашиваю:

— Что случилось? После вечеринки? Всю неделю ты почти не была рядом, почти не отвечала на мои сообщения.

— На следующий день после вечеринки мы отправились в поездку на один день, и его настроение постоянно менялось. Он всё ещё злился, что я не заступилась за него перед тобой. Я сказала ему, что разобралась с этим, но этого было недостаточно, — она колеблется и вытирает глаза. — К вечеру, казалось, стало лучше. Я думала, что мы всё уладили, но потом он попросил меня поехать с ним в командировку на этой неделе. У меня был довольно плотный рабочий график, поэтому сначала я сказала, что вряд ли смогу, и тогда он просто… сорвался, взорвался на словах, сказав, что я отдаляюсь, создаю дистанцию, что на самом деле я его не люблю.

— Поэтому я поехала с ним, чтобы попытаться успокоить его, и это было всё то же самое, то горячо, то холодно: потрясающий секс, а потом часы гробового молчания, он не отвечал на мои сообщения, ничего не объяснял, когда вернулся в отель. К тому времени, как я вернулась домой, я была взвинчена, расстроена и сбита с толку. Потом я встретилась с Кристофером, и он был просто… моим братом, понимаешь? Таким хорошим, надёжным, добросердечным парнем. Контраст был разительный, и я совсем расклеилась. Потому что я поняла, что то, что делал Жан-Клод, было такой… — она зажмуривает глаза. — Такой ерундой, в которую