От любви до пепла - Анель Ромазова

Колеблюсь с минуту. Показывать фото либо оставить себе, как напоминание, что может случится, если ошибусь.

— У меня есть доказательства. Пойдем — покажу, — говорю и шагаю в спальню за телефоном.

Не застеленная кровать — поле боя. Диву даюсь, как уснула на комках простыней. Открыв папку избранных изображений, тычу айфон Северу в лицо. Мертвая Ника навечно останется в моей памяти. Еще и зная, что чудовище совсем близко, и мне надо общаться с ним каждый гребаный день.

— Узнаешь? Обрати внимание на бант и "прекрасную" улыбку, — проговариваю и омерзение с панической атакой, накидывают удушье, за ним и тахикардия подтягивается.

— Ну и что?

— Я видела Аду сразу… после..., — замолкаю, только протолкнув в горле ком, продолжаю, — В общем, один в один. Смерть Ады не на твоей совести, как и Ники. Я — твое алиби, если забыл. Остается Герман. Они с Никой были любовниками.

— В ее мечтах. Он с ней не спал, — откатывает жестко. Впериваюсь в Севера взглядом.

— А ты осведомлен, я смотрю, — получается с долей ревности.

Тимур сжимает кулаки, и я воочию наблюдаю, как его гневом нахлобучивает. Отступаю на шаг, он как бы непредсказуемый.

— Не важно, Каринка. Шутки на этом кончились. Как и игры. К Стоцкому ты не вернешься.

Сердце ухает вниз, там его подхватывают и отправляют прочь, не щадя грудной клетки. Лицо обдает кипятком. Голова тяжелеет, как наковальня, а его слова — молот, бьют с немереной силой.

— Ты охренел, такие условия ставить. Я не могу не вернуться, — ошарашено обороняюсь.

— Меня не ебет твое мнение. Я хочу, чтобы ты жила. Ты со мной? Либо я все решаю один, и боюсь, тебе не понравится, — вколачивает, словно бетонную сваю в застывший асфальт. Треск в моей периферии аналогичный. Север берет мое лицо в свои ладони. Вглядывается, — Обещаю, что помогу, — намного мягче и черт обнадеживающе.

По факту у него все козыри в руках. А у меня ни единого выхода. Риск. Безумный. Но кто не рискует, никогда не будет свободен.

— С тобой, — говорю твердо.

Осознаю, на что согласилась, уже сидя в машине по пути к дому. Север за рулем, а я рядом.

Глава 43

Ночь и утро в объятиях Змеи ломают кости. Весь опорно — двигательный аппарат и внутренние органы измельчают. Затем, самым мистическим образом, заливают образовавшиеся трещины ядом, который, сука, вопреки всему оказывается целебным. Шизоидная хуета-маета вторым планом, если не сказать, за самым дальним рубежом, отсвечивает.

Не болит так яростно. Ноет, блядь, но в кои веки не выкручивает по всем долбоебучим плоскостям агонии. Стремительно выбрасывает из — под земли в небо. Все равно вдребезги разбивает, пока одну за одной пересекаю слои атмосферы.

Вырываюсь из одного капкана и попадаю в другой. Более крепкий, во много раз опаснее. В капкан ее объятий. В мощнейшую зависимость и глухую привязку.

Знаю про эту свою особенность, и поэтому старательно избегал. Знаю, что если втюхаюсь, то один раз и до смерти.

Неотвратимое чувство. Не перепутаешь с банальной похотью и себя не обманешь. Уверен в том что чувствую, больше чем на сто.

Настигло — таки семейное проклятье — Любить до гроба.

Ненависть к садисту-папаше границ не имеет. До Каринки была определенность, что и как делать. Да я, мать вашу, тупо знал, чего хочу и к чему отчаянно приближаюсь: шикарно и пафосно стереть наш гребаный прогнивший род с лица земли. Себя и его превратить в труху, чтобы никто не помнил, не страдал и, блядь, просто считали, что династии Стоцких в помине не водилось.

Первым Ванька нарушил мою схему.

Пацан тут не при чем, что его гены, как и мои, еще в утробе отравлены. Тут уже ничего не изменишь, но надежда, сука, из тех баб, что до последнего в нутряке зависает и уходить не спешит. Он маленький, да и Змея его поодаль от происходящего мракобесия держит. Есть большая вероятность, что не пойдет по нашим стопам и останется человеком.

Красивая моя. Отверженная. Себя на алтарь кинула ради невинного комка живой плоти. Как этим не восхищаться. Я и восхищаюсь, но втихоря. Редкое сочетание: внутри и снаружи быть идеальной.

Моей уникальной одержимостью. Катаю на языке приторные вариации...Моя змея. Моя Каринка. Моя мания. Нравится? Да, я, блядь, в восторге. Ахуительно. А как еще? Особенно приставка «моя».

Веселенькая заваруха наклевывается. Гребаный Гера, мало того, что чайлд фри, еще и маньяк — санитар. Аду прикончил, над глупой влюбленной Никой поглумился, меня подставил и остался в «белом пальто».

Как остаться в стороне? Как можно добровольно отдать то, что под кожей проросло?

Только если кожу с себя содрать. Ко всем, уже имеющимся, душевным портакам, мазохизмом не страдаю.

Вина за смерть Матвея все еще гложет, и это навсегда, но он подождет и поддержит. Змею на растерзание Стоцкому я не отдам. Пора остановиться и трезво взглянуть на вещи.

Не ждал от жизни ништяков, но... я ж фартовый. Не везет в смерти — повезет в любви что ли... И это, мать вашу, самая крупная ставка, которую могу себе позволить.

Искал отмщения, но оказалось, все куда навороченней, и у меня другое предназначение.

Они — мое искупление. Помогу, может, и для себя лазейку выкрою. Благие дела, они же где-то на небесах фиксируются, не так ли? Чем не оправдание резкого сдвига по целям.

Кручу руль в сторону особняка и первый раз за дорогу к Карине поворачиваюсь. Она, притихше и встревоженно, озирается по сторонам. Беру за ледяную ладошку. Пальцы переплетаю, хотя они у нее в оцепенении сжаты.

— Не бойся, Змея, — ко рту подношу ее ладонь. Растираю. Грею дыханием, — сделаю вам новые документы, а потом в Лондон увезу. Жить там есть где, с деньгами проблем не будет. По лечению Ваньки тоже не напрягайся, найдем тьютеров, всех, кто нужен и по — русски шарит. Захочешь работать, и это уладим, — формирую разумно и в нужном порядке.

— Север, это прям предложение руки и сердца, — не может обойтись без сарказма.

— Тебе оно надо? — так же интонирую и глушу зажигание. Слишком живо визуализирую Карину в обнимку с каким — нибудь пиздатым хлыщом. Запрещенный прием. Болевой. Скрипнув зубами, изгоняю ненужный слайд.

— Нет, конечно, — ваяет бровями высокомерный финт.

— Вот и договорились. Натурой оплату за услуги возьму, — откидываю шутку, чтобы привести ее в тонус.

— Кто бы сомневался, — выдернув свою руку, щелкает ремнем.

В унисон со всей дури дверцами тачки