Чужие под одной фамилией - Александра Новикова

Мне хотелось, чтобы она больше никогда не была той тихой девочкой, которую можно запугать. Я услышал тихий всхлип, а в следующую секунду Ника вскочила и обняла меня за шею, выбивая сдавленный стон.

— Спасибо, — прошептала она мне в шею, обжигая кожу слезами.

Глава 20 Ян

Понедельник ворвался в квартиру резким, дребезжащим звуком будильника в шесть утра. Я вздрогнул, чувствуя, как боль в рёбрах мгновенно прошивает всё тело, напоминая о каждой секунде, проведённой на бетонном полу ИВС. Темнота за окном казалась густой и враждебной, а реальность — слишком тяжёлой, чтобы в неё возвращаться. Осторожно повернулся на левый бок, стараясь не тревожить только начавшие заживать ссадины. Ника спала, уткнувшись носом в край подушки, её тёмно-коричневые волосы разметались по простыне, а лицо в косом свете уличного фонаря казалось почти прозрачным. В этом слабом сиянии она выглядела такой хрупкой, что мне стало страшно.

Как ты всё это выдержала?

— Ник... — коснулся её плеча, едва ощутимо. — Вставай.

Она что-то невнятно пробормотала, пытаясь спрятаться от звука под одеялом. Продолжал будить её, мягко поглаживая по руке, пока она наконец не посмотрела на меня взглядом полным обиды.

— Вставай, — прохрипел я, чувствуя, как затекает спина. — А то в школу опоздаешь.

— Опоздаем, — поправила она сонным, но настойчивым голосом, садясь на кровати.

— Я не пойду в школу, Ник, — отрезал я, отводя взгляд в стену, где обои давно отклеились по углам. — Мне там делать нечего.

Представил эти коридоры, взгляды, и меня едва не вывернуло.

— Тебе нельзя пропускать, Ян, — тихо произнесла она, теребя край одеяла, словно её действительно волновала моя успеваемость. — Ты и так из-за полиции много пропустил.

Посмотрел на неё, чувствуя, как в груди разливается горькая нежность. Я же видел, как у неё подрагивают пальцы, когда она говорит о школе. Ника делала вид, что печётся о моих прогулах, старалась звучать здраво и заботливо, но я чувствовал её настоящий страх. Она боялась идти одна. Боялась шёпота за спиной, взглядов или сальных шуточек. Ника не хотела признаваться, что я — её единственный живой щит, но её зашуганный вид выдавал её с головой. Она цеплялась за мою учёбу как за повод не остаться беззащитной перед толпой.

— Ник, ты же понимаешь, что я там буду как зверь в клетке? — прохрипел я, чувствуя, как внутри всё сжимается от предчувствия школьного шума.

— Я буду рядом, они ничего не скажут... — она почти не дышала, глядя на меня.

Она пыталась быть сильной для меня, чтобы иметь возможность спрятаться за мою спину.

— Ладно, — я сдался. — Иди собирайся.

* * *

Вход в школу дался мне тяжелее, чем допрос у Лебедева. Шёл, стараясь не хромать и не показывать, что каждый вдох — это маленькое, изматывающее сражение с поломанными рёбрами. Чувствовал липкий коктейль из страха и ненависти, направленный в мою сторону. Для пацанов я был опасным психопатом, для девчонок — ожившим кошмаром, который почему-то гуляет на свободе. На Нику смотрели иначе: с этой тошнотворной, липкой жалостью, от которой ей, я уверен, хотелось сбежать на край света. Она шла, втянув голову в плечи и пряча взгляд.

В гардеробе наши пути разошлись на пару метров. Ника, опустив голову и спрятав лицо за волосами, юркнула в свой проход, а я свернул к своему шкафчику. Тишина вокруг меня стала почти осязаемой, школьники расступались, как перед прокажённым. На дверце своего шкафчика жирными, красными буквами было написано: "НАСИЛЬНИК".

Внутри всё похолодело. Стоял и смотрел на это клеймо, чувствуя, как по венам разливается ядовитая горечь, выжигая остатки моего самообладания. Я медленно поднял руку и провёл костяшками пальцев по буквам. Краска уже подсохла — её не стереть рукавом, она въелась в этот металл так же, как обвинение въелось в мою жизнь. За спиной раздались смешки и обрывки шёпота:

— Глянь, припёрся...

— Как его вообще не закрыли?

— Улик не хватило, чтобы этого пса окончательно засадить. Ничего, такие долго на воле не гуляют.

Я сжал челюсти так, что зубы скрипнули, а в висках застучала кровь. Хотелось развернуться и вбить эти слова обратно в их чистенькие глотки, но я понимал: один замах — и я вернусь в участок. Запихнув во внутрь куртку, захлопнул шкафчик, и резко обернулся. Гул голосов на секунду стих — они всё ещё боялись меня, даже если считали последней мразью.

В этот момент в главный проход вышла Ника. Она была в чёрных свободных джинсах и сером худи, которое почти полностью скрывало её хрупкую фигуру. Ника выглядела такой маленькой и напуганной, что моё собственное унижение отошло на второй план. Я моментально подвинулся, делая шаг в сторону, и загораживая своим телом изуродованный шкафчик. Не хотел, чтобы она видела эту надпись.

— Пойдём, — глухо бросил я, указывая в сторону лестницы.

Ника буквально вжималась в моё плечо. Мы поднимались наверх, в класс, сквозь рой шепчущихся подростков, и чувствовал себя мишенью в тире. Каждый их смешок за спиной был как плевок, но я лишь крепче сжимал лямку рюкзака.

— Ян... — прошептала она, когда мы миновали первый пролёт.

— Не бери в голову, — отрезал я, не глядя на неё. — Просто стадо. Им всегда нужна тема для разговора.

* * *

Урок шёл своим чередом, но для меня это был не класс, а камера с открытой дверью. Стены, выкрашенные в бежевый цвет, будто дышали мне в затылок, медленно сжимая пространство. Мы сидели на нашей последней парте, зажатые между холодным стеклом окна и давящей тишиной кабинета. Я смотрел в затылки одноклассников, но видел только спины конвоиров. Каждый шорох тетрадного листа, каждый скрип мела по доске отдавался в моей голове лязгом тюремных засовов.

Спустя минут десять меня накрыло окончательно. Воздух в кабинете внезапно стал плотным, и совершенно не проходил в лёгкие. В ушах начал нарастать гул, а пальцы, сжимавшие ручку, мелко задрожали. В голове пульсировала одна и та же картина: дверь с грохотом распахивается, Лебедев с его мерзкой ухмылкой переступает порог, и меня снова, на глазах у всех этих притихших шакалов, впечатывают лицом в парту. Я почти чувствовал холод металла на запястьях и тупую боль в груди. По позвоночнику начал стекать ледяной пот. Сердце колотилось так, что казалось — ещё немного, и рёбра окончательно лопнут.

Я сжирал себя этими мыслями, проваливаясь в паническую атаку, захлёбываясь собственным бессилием, когда