Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская

Эйдан, не отрываясь от книги, машинально почесал ее между ушами, и морха даже не открыла глаз — только чуть сдвинула голову, требуя, чтобы чесали точнее. Я смотрел на это и невольно, почти с горькой усмешкой, думал о том, что когда-то именно с этой твари началась одна из самых нелепых и точных форм моего поражения. Даже морха, увидев меня впервые, поняла то, что я сам слишком долго отказывался признать: я был для Алины не тем, рядом с кем ей хорошо.

А теперь этот лесной демон тоже принадлежал их жизни. Разжиревший, обленившийся, избалованный, до неприличия домашний — и, судя по спокойствию позы, абсолютно уверенный, что именно так все и должно быть.

Пожалуй, в этом было что-то почти оскорбительно символичное.

Я стоял выше, у линии набережной, в тени деревьев, и никто из них меня не видел. Это было правильно. Я не пришел за тем, чтобы вмешиваться. Не пришел ломать их покой последним появлением. Не пришел возвращать женщину, которую уже давно надо было отпустить. Я пришел увидеть. Убедиться. Закрыть в себе ту дверь, которая все еще оставалась приоткрытой даже после исчезновения метки.

И я увидел.

Увидел достаточно, чтобы понять: да, здесь ей хорошо. По-настоящему. Не выстраданно. Не вопреки. А хорошо.

Мальчик что-то закричал, Костя подхватил его, Алина рассмеялась, Эйдан, не вставая с лежака, бросил в их сторону какую-то реплику, от которой засмеялись уже все сразу, и в этом простом, земном, почти смешном семейном счастье было больше силы, чем во всех моих замках, залах, титулах и родовых правах.

Неприятное открытие для дракона.

Очень освобождающее — для человека.

Я не знаю, сколько простоял там. Несколько минут. Может быть, дольше. Я не считал. Впервые за долгое время мне вообще не хотелось ничего считать, измерять, раскладывать по правильным внутренним полкам. Хотелось только смотреть и запоминать не боль, а эту картину целиком: море, свет, ее волосы на ветру, ребенка, упрямо убегающего от волны, Константина рядом с ней, помолодевшего Эйдана в земной жизни, которую они все себе построили.

Она была счастлива. Без меня. И, как ни странно, именно это наконец перестало быть невыносимым. Я не разлюбил ее. Это тоже было правдой.

Когда метка спала, любовь не исчезла вместе с ней. Просто перестала быть криком. Стала тише. Человечнее. Печальнее. Не требующей. Не голодной. Любовью человека, который слишком поздно понял чужую свободу и теперь может только уважать ее, даже если сердце еще помнит, как больно было отпускать.

Алина вдруг повернула голову. На миг.

Не ко мне — просто в сторону набережной, скользнула взглядом по людям, солнцу, деревьям, проходящим мимо чужим лицам. Но я все равно замер. Старое движение души. Слишком привычное.

Потом она снова улыбнулась сыну и отвернулась. Она меня не увидела. И это тоже было правильно. Я медленно выдохнул, развернулся и пошел прочь.

Без трагедии. Без красивой последней паузы. Без желания обернуться еще раз. Потому что главное уже произошло не сейчас, а в тот момент, когда я стоял и смотрел на их жизнь без метки, без безумия, без права вмешаться — и впервые действительно не хотел ее разрушить.

Пожалуй, только теперь я по-настоящему ее отпустил. Море шумело за спиной. Южный ветер тянул солью и теплом.

Я шел по набережной среди чужого мира, который когда-то отобрал у меня женщину, а в итоге, возможно, спас меня от худшей версии меня самого. И, если уж совсем честно, это был не худший финал, на который мог рассчитывать мужчина, однажды слишком поздно понявший, что любовь не делает человека хозяином.

Иногда она просто учит его уходить.

Алина

Море шумело ровно, тепло и как-то до невозможности правильно.

Не торжественно, не картинно, не так, как его любят показывать в красивых роликах про южную жизнь, где все люди загорелые, счастливые и почему-то никогда не несут за ребенком вторую сухую футболку, бутылку воды, панамку и пакет с печеньем на случай внезапной мировой катастрофы в возрасте пяти лет. Нет. Море было настоящим. Южным. Шумным. Солнечным. С мокрой галькой, соленым ветром, детским визгом, запахом кукурузы с набережной и ощущением, что лето, как всегда, решило быть щедрым до неприличия.

— Мама, смотри! Она опять за мной охотится! — орал наш сын, удирая от волны с таким восторгом, будто лично заключил с морем договор о ежедневной веселой погоне.

— Это не она за тобой охотится, это ты ее дразнишь! — крикнула я в ответ, уже заранее зная, что не поможет.

Не помогло.

Он только еще радостнее захохотал и врезался в Костю, который как раз успел подхватить его на руки раньше, чем очередная волна добралась бы до его коленей и устроила бы нам потом драму под названием «мама, я весь мокрый, но это не я».

Я смотрела на них и улыбалась так, как улыбаются не потому, что очень стараются быть счастливыми, а потому, что уже давно перестали это контролировать. Просто не получается иначе. Слишком хорошая жизнь, чтобы прятать от нее лицо.

Пять лет.

Целых пять лет прошло, а я все еще иногда ловила себя на странном, тихом изумлении: неужели это действительно моя жизнь? Не сон, не временная передышка, не награда на один день, не милость судьбы, которая потом обязательно что-нибудь заберет обратно. Просто жизнь. Настоящая. С домом в Сочи, с Костей, с сыном, с Эйданом, с растолстевшей морхой, с кофе по утрам, с врачебными конференциями, на которые Эйдан поначалу ходил как на охоту, а теперь ходил уже с тем снисходительным видом человека, который любит современную медицину, но местами все еще считает себя умнее ее.

Я чуть повернула голову и машинально окинула взглядом набережную.

Люди шли мимо, как всегда. Женщина в светлой шляпе. Подростки с мороженым. Мужчина с велосипедом. Пожилая пара у перил. Кто-то смеялся. Кто-то фотографировал море. Кто-то разговаривал по телефону. Жизнь двигалась мимо спокойно и густо, как и должна двигаться южная набережная в хороший день.

И все же меня кольнуло это странное ощущение.

Будто кто-то смотрит.

Не просто случайно заметил, не скользнул взглядом по пляжу, а именно смотрит. Внимательно. Долго. Слишком направленно для простого прохожего.

Я задержала взгляд чуть дольше.

И на одно короткое, совершенно нелепое мгновение мне показалось, что там, выше, в тени деревьев у линии набережной, стоит Арден.

Высокий. Темный. Неподвижный.

Слишком знакомый силуэт, чтобы мозг не споткнулся